The Tales of Belkin: Метель

Метель

The Blizzard

В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**.

At the end of 1811, in an era memorable to us, there lived on his estate at Nenaradovo the good-natured Gavrila Gavrilovich R**.

Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу.

He was renowned throughout the neighbourhood for his hospitality and warm-heartedness; his neighbours were constantly visiting him to eat, drink, and play Boston for five kopecks a game with his wife, while some came simply to catch a glimpse of their daughter, Marya Gavrilovna, a slender, pale seventeen-year-old maiden.

Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.

She was considered a wealthy heiress, and many had designs on her for themselves or their sons.

Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была влюблена.

Marya Gavrilovna had been brought up on French novels and was therefore in love.

Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне.

The object of her affections was a poor army ensign who was on leave in his native village.

Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.

It goes without saying that the young man burned with equal passion, and that the parents of his beloved, having noticed their mutual affection, forbade their daughter even to think of him and treated him worse than they would a retired magistrate.

Наши любовники были в переписке, и всякой день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни.

Our lovers corresponded with each other and met alone every day in a pine grove or beside an old chapel.

Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения.

There they swore eternal love to each other, lamented their fate, and devised various plans.

Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее?

Corresponding and talking in this manner, they (as was quite natural) arrived at the following conclusion: if we cannot breathe without each other, and the will of cruel parents stands in the way of our happiness, might we not manage without their consent?

Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку, и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.

Naturally, this happy idea first occurred to the young man, and it greatly appealed to Marya Gavrilovna's romantic imagination.

Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее.

Winter arrived and put an end to their meetings, but their correspondence grew all the more lively.

Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут им непременно:

In every letter, Vladimir Nikolaevich implored her to give herself to him, marry him in secret, remain in hiding for a while, and then throw herself at her parents' feet, who would surely at last be moved by the lovers' heroic steadfastness and misfortune, and would certainly say to them:

«Дети! придите в наши объятия.»

"Children! Come into our arms."

Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто.

Marya Gavrilovna hesitated for a long time; numerous escape plans were rejected.

Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли.

At last she agreed: on the appointed day, she was to skip supper and retire to her room on the pretext of a headache.

Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.

Her maid was in on the plot; the two of them were to leave the house through the back porch, enter the garden, find a sleigh waiting beyond it, climb in, and travel five versts from Nenaradovo to the village of Zhad­rino, straight to the church, where Vladimir was already supposed to be waiting for them.

Накануне решительного дня, Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям.

On the eve of the fateful day, Marya Gavrilovna did not sleep all night; she packed her belongings, tied up her linen and dresses, and wrote a long letter to a sentimental young lady, her friend, and another to her parents.

Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти, и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей.

She bade them farewell in the most touching terms, excused her transgression by the irresistible force of passion, and concluded by declaring that the happiest moment of her life would be the one in which she was permitted to throw herself at the feet of her dearest parents.

Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали.

Having sealed both letters with a Tula seal depicting two flaming hearts accompanied by an appropriate motto, she threw herself onto her bed just before dawn and dozed off; but even then, dreadful dreams kept waking her every few moments.

То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие… и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного.

At one moment, it seemed to her that just as she was climbing into the sleigh to go and be married, her father stopped her, dragged her with agonising speed across the snow, and threw her into a dark, bottomless dungeon… and she plunged headlong, her heart gripped by an indescribable terror; at another, she saw Vladimir lying on the grass, pale and covered in blood.

Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться… другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим.

As he lay dying, he begged her in a piercing voice to hurry and marry him… Other hideous, senseless visions rushed past her one after another.

Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью.

At last she got up, paler than usual and with a genuine headache.

Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы:

Her father and mother noticed her uneasiness; their tender concern and incessant questions:

«Что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша?»

"What is the matter with you, Masha? Are you ill, Masha?"

—раздирали ее сердце.

—tore at her heart.

Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла.

She tried to reassure them and appear cheerful, but could not.

Наступил вечер.

Evening came.

Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце.

The thought that she was spending her last day among her family weighed heavily upon her heart.

Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.

She was barely alive with emotion; secretly, she was bidding farewell to every person and every object around her.

Подали ужинать; сердце ее сильно забилось.

Supper was served; her heart began to pound violently.

Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью.

In a trembling voice, she announced that she did not wish to eat supper and began saying goodbye to her father and mother.

Они ее поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала.

They kissed her and, as usual, gave her their blessing; she could hardly keep from bursting into tears.

Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами.

Having returned to her room, she threw herself into an armchair and burst into tears.

Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться.

Her maid urged her to calm down and take heart.

Все было готово.

Everything was ready.

Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь… На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием.

In half an hour, Masha was to leave forever her parents' home, her own room, and the quiet life of a young maiden… A blizzard was raging outside; the wind howled, the shutters shook and rattled; everything seemed to her a threat and a grim omen.

Скоро в доме все утихло и заснуло.

Soon all was quiet in the house, and everyone had fallen asleep.

Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо.

Masha wrapped herself in a shawl, put on a warm cloak, took her little casket in her hands, and went out onto the back porch.

Служанка несла за нею два узла.

The maid followed carrying two bundles.

Они сошли в сад.

They went down into the garden.

Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу.

The blizzard showed no sign of abating; the wind blew against them as though striving to stop the young transgressor.

Они насилу дошли до конца сада.

They could scarcely make their way to the far end of the garden.

На дороге сани дожидались их.

A sleigh was waiting for them on the road.

Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых.

The horses, chilled by the cold, could not stand still; Vladimir's coachman paced before the shafts, holding back the spirited animals.

Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял возжи, и лошади полетели.

He helped the young lady and her maid climb in and stow their bundles and casket, took the reins, and the horses dashed off.

Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.

Having entrusted the young lady to the care of fate and the skill of Tereshka the coachman, let us turn to our young lover.

Целый день Владимир был в разъезде.

Vladimir had been driving about all day.

Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками.

In the morning he had visited the priest of Zhad­rino and had great difficulty persuading him to agree; afterward, he went in search of witnesses among the neighbouring landowners.

Первый, к кому явился он, отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою.

The first person he approached, Dravin, a forty-year-old retired cornet, readily agreed.

Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы.

This adventure, he assured him, reminded him of the old days and the pranks of the hussars.

Он уговорил Владимира остаться у него отобедать, и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет.

He persuaded Vladimir to stay and dine with him, and assured him that finding the other two witnesses would be no trouble.

В самом деле тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы.

Indeed, immediately after dinner, the surveyor Schmidt appeared, sporting a moustache and spurs, along with the son of the police captain, a lad of about sixteen who had recently joined the uhlans.

Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию.

Not only did they accept Vladimir's proposal, but they even swore that they were ready to sacrifice their lives for him.

Владимир обнял их с восторгом, и поехал домой приготовляться.

Vladimir embraced them enthusiastically and set off home to make his preparations.

Уже давно смеркалось.

It had been growing dark for some time.

Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна.

He sent his trusted Tereshka to Nenaradovo with his team of three horses and detailed, precise instructions, while he ordered a small one-horse sleigh to be harnessed for himself and set off alone, without a coachman, for Zhad­rino, where Marya Gavrilovna was expected to arrive in about two hours.

Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут.

He knew the road well, and the journey took only twenty minutes.

Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел.

But scarcely had Vladimir passed beyond the outskirts of the village into the open fields when the wind rose and such a blizzard began that he could see absolutely nothing.

В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею.

In an instant, the road was buried beneath the snow; the surrounding landscape vanished into a murky, yellowish haze through which white flakes of snow flew; sky and earth merged into one.

Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались. — Владимир старался только не потерять настоящего направления.

Vladimir found himself out in the open fields and tried in vain to find the road again; the horse picked its way blindly, now climbing onto a snowdrift, now plunging into a hollow; the sleigh kept overturning. Vladimir's only concern was not to lose his sense of direction.

Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи.

But it seemed to him that more than half an hour had already passed, and he had still not reached the Zhad­rino grove.

Прошло еще около десяти минут; рощи все было не видать.

Another ten minutes or so went by; still, there was no sign of the grove.

Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами.

Vladimir was riding across a field crisscrossed by deep ravines.

Метель не утихала, небо не прояснялось.

The blizzard showed no sign of abating, and the sky did not clear.

Лошадь начинала уставать, а с него пот катился градом, не смотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.

The horse was beginning to tire, while sweat poured down Vladimir's face, despite the fact that he was repeatedly buried waist-deep in snow.

Наконец он увидел, что едет не в ту сторону.

At last he realised that he was travelling in the wrong direction.

Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было ваять ему вправо.

Vladimir stopped: he began to think, recall the route, and work things out, until he became convinced that he ought to have turned to the right.

Он поехал вправо.

He turned to the right.

Лошадь его чуть ступала.

His horse could scarcely put one foot before the other.

Уже более часа был он в дороге.

He had already been on the road for more than an hour.

Жадрино должно было быть недалеко.

Zhad­rino ought to be close by.

Но он ехал, ехал, а полю не было конца.

But he rode on and on, and the field seemed to have no end.

Всё сугробы, да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал.

Nothing but snowdrifts and ravines; the sleigh kept overturning, and he kept setting it upright again.

Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.

Time passed, and Vladimir was beginning to grow seriously anxious.

Наконец в стороне что-то стало чернеть.

At last, something began to appear dark in the distance.

Владимир поворотил туда.

Vladimir turned in that direction.

Приближаясь, увидел он рощу.

As he drew nearer, he saw a grove.

Слава богу, подумал он, теперь близко.

Thank God, he thought, now I must be close.

Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею.

He rode along the edge of the grove, hoping to come upon the familiar road at once or to go around the grove; Zhad­rino lay just beyond it.

Скоро нашел он дорогу, и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою.

Soon he found the road and entered the darkness beneath the trees, stripped bare by winter.

Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.

The wind could not rage here; the road was smooth; the horse regained its strength, and Vladimir felt reassured.

Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца.

But he rode on and on, and Zhad­rino was nowhere to be seen; the grove seemed to have no end.

Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес.

Vladimir realised with horror that he had entered an unfamiliar forest.

Отчаяние овладело им.

Despair took hold of him.

Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и через четверть часа пошло шагом, не смотря на все усилия несчастного Владимира.

He whipped the horse; the poor animal started off at a trot, but soon began to flag and, after a quarter of an hour, slowed to a walk despite all the efforts of the unfortunate Vladimir.

Мало-по-малу деревья начали редеть, и Владимир выехал из лесу; Жадрина было не видать.

Gradually the trees began to thin out, and Vladimir emerged from the forest; still, there was no sign of Zhad­rino.

Должно было быть около полуночи.

It must have been around midnight.

Слезы брызнули из глаз его; он поехал наудачу.

Tears sprang to his eyes; he rode on at random.

Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная белым волнистым ковром.

The storm had subsided, the clouds were parting, and before him stretched a plain covered with a white, undulating carpet of snow.

Ночь была довольно ясна.

The night was fairly clear.

Он увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти дворов.

He saw a little village not far away, consisting of four or five homesteads.

Владимир поехал к ней.

Vladimir rode towards it.

У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться.

At the first little hut, he jumped out of the sleigh, ran to the window, and began knocking.

Через несколько минут деревянный ставень поднялся, и старик высунул свою седую бороду.

A few minutes later, a wooden shutter was raised, and an old man thrust out his grey beard.

«Что те надо?»—

"What d'you want?"—

«Далеко ли Жадрино?»—

"Is Zhad­rino far?"—

«Жадрино-то далеко ли?»—

"Is Zhad­rino far, I ask?"—

«Да, да! Далеко ли?»

"Yes, yes! How far is it?"

— «Недалече; верст десяток будет».

— "Not far; about ten versts."

При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.

At this reply, Vladimir clutched his hair and stood motionless, like a man condemned to death.

«А отколе ты?»

"And where have you come from?"

— продолжал старик.

— the old man continued.

Владимир не имел духа отвечать на вопросы.

Vladimir had not the heart to answer his questions.

«Можешь ли ты, старик», сказал он,

"Can you, old man," he said,

«достать мне лошадей до Жадрина?»

"find me horses to take me to Zhad­rino?"

— «Каки у нас лошади», отвечал мужик. — «Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будет угодно». — «Постой», сказал старик, опуская ставень, «я те сына вышлю; он те проводит».

— "What sort of horses have we here?" the peasant replied. — "Then could I at least get a guide? I'll pay him whatever he asks." — "Wait," said the old man, lowering the shutter, "I'll send my son out to you; he'll show you the way."

Владимир стал дожидаться.

Vladimir began to wait.

Не прошло минуты, он опять начал стучаться.

Not a minute had passed before he began knocking again.

Ставень поднялся, борода показалась.

The shutter rose, and the beard appeared.

«Что те надо?»—

"What d'you want?"—

«Что ж твой сын?»

"Well, where is your son?"

— «Сей час выдет, обувается. Али ты прозяб? взойди погреться». — «Благодарю, высылай скорее сына».

— "He'll be out directly; he's putting on his boots. Are you freezing out there? Come in and warm yourself." — "Thank you; send your son out quickly."

Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною, и пошел вперед то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами.

The gate creaked open; the lad came out carrying a stout stick and walked ahead, sometimes pointing out the way, sometimes searching for the road buried beneath the snowdrifts.

«Который час?»

"What time is it?"

спросил его Владимир.

Vladimir asked him.

«Да уж скоро рассветёт» отвечал молодой мужик.

"It'll be daylight soon," the young peasant replied.

Владимир не говорил уже ни слова.

Vladimir did not utter another word.

Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина.

The cocks were crowing and it was already light when they reached Zhad­rino.

Церковь была заперта.

The church was locked.

Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику.

Vladimir paid the guide and rode to the priest's house.

На дворе тройки его не было.

His team of three horses was not there.

Какое известие ожидало его!

What news awaited him!

Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.

But let us return to the good landowners of Nenaradovo and see what is happening there.

А ничего.

Nothing at all.

Старики проснулись и вышли в гостиную.

The old couple awoke and came out into the drawing room.

Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате.

Gavrila Gavrilovich was wearing a nightcap and a flannel jacket, Praskovya Petrovna a quilted dressing gown.

Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала.

The samovar was brought in, and Gavrila Gavrilovich sent a maid to ask Marya Gavrilovna how she was feeling and how she had slept.

Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче, и что она-де сей час придет в гостиную.

The maid returned, reporting that the young lady had slept poorly, but was now feeling better and would come into the drawing room at once.

В самом деле дверь отворилась и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.

Indeed, the door opened, and Marya Gavrilovna came in to greet her dear papa and mama.

«Что твоя голова, Маша?»

"How is your head, Masha?"

спросил Гаврила Гаврилович. — «Лучше, папенька», отвечала Маша. — «Ты верно, Маша, вчерась угорела», сказала Прасковья Петровна. — «Может быть, маменька», отвечала Маша.

Gavrila Gavrilovich asked. — "Better, Papa," Masha replied. — "You must have been overcome by the fumes yesterday, Masha," said Praskovya Petrovna. — "Perhaps so, Mama," Masha replied.

День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла.

The day passed uneventfully, but that night Masha fell ill.

Послали в город за лекарем.

A doctor was sent for from town.

Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду.

He arrived by evening and found the patient delirious.

Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.

A severe fever had set in, and for two weeks the poor girl hovered at death's door.

Никто в доме не знал о предположенном побеге.

No one in the household knew anything about the planned elopement.

Письма, на кануне ею написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ.

The letters she had written the previous evening had been burned; her maid told no one anything, fearing her masters' anger.

Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленькой улан были скромны, и не даром Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю.

The priest, the retired cornet, the moustached surveyor, and the young uhlan were discreet; and it was no accident that Tereshka the coachman never let slip anything unnecessary, not even when drunk.

Таким образом тайна была сохранена более, чем полудюжиною заговорщиков.

Thus the secret was kept by more than half a dozen conspirators.

Но Марья Гавриловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала свою тайну.

But Marya Gavrilovna herself revealed her secret in her constant delirium.

Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича, и что вероятно любовь была причиною ее болезни.

However, her words were so incoherent that her mother, who never left her bedside, could understand only that her daughter was desperately in love with Vladimir Nikolaevich, and that this love was probably the cause of her illness.

Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное.

She consulted her husband and several neighbours, and at last they all unanimously decided that such must be Marya Gavrilovna's fate; that one cannot escape one's destined bridegroom; that poverty is no vice; that one marries a person, not his wealth, and so forth.

Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.

Moral sayings are wonderfully useful in situations where we can think of little to say in our own defence.

Между тем барышня стала выздоравливать.

Meanwhile, the young lady began to recover.

Владимира давно не видно было в доме Гаврилы Гавриловича.

Vladimir had not been seen at Gavrila Gavrilovich's house for a long time.

Он был напуган обыкновенным приемом.

He had been frightened off by the usual reception he received there.

Положили послать за ним, и объявить ему неожиданное счастие: согласие на брак.

They decided to send for him and announce the unexpected happiness awaiting him: their consent to the marriage.

Но каково было изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо!

But how astonished the Nenaradovo landowners were when, in reply to their invitation, they received a half-mad letter from him!

Он объявлял им, что нога его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою.

He informed them that he would never set foot in their house again, and begged them to forget the unfortunate man for whom death was the only remaining hope.

Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию.

A few days later, they learned that Vladimir had gone off to join the army.

Это было в 1812 году.

This was in the year 1812.

Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше.

For a long time, they did not dare to tell the recovering Masha about it.

Она никогда не упоминала о Владимире.

She never mentioned Vladimir.

Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась.

Several months later, upon finding his name among those who had distinguished themselves and been severely wounded at Borodino, she fainted, and they feared that her fever might return.

Однако, слава богу, обморок не имел последствия.

However, thank God, the fainting spell had no ill effects.

Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения.

Another sorrow befell her: Gavrila Gavrilovich died, leaving her the heiress to his entire estate.

Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний, и поехали жить в ***ское поместье.

But the inheritance brought her no consolation; she sincerely shared the grief of poor Praskovya Petrovna and vowed never to part from her. The two women left Nenaradovo, a place filled with sorrowful memories, and went to live at the estate in ***.

Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды.

Suitors flocked around the charming and wealthy heiress there as well, but she gave not the slightest encouragement to any of them.

Мать иногда уговаривала ее выбрать себе друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась.

Her mother sometimes urged her to choose a companion for herself; Marya Gavrilovna would shake her head and fall into thought.

Владимир уже не существовал: он умер в Москве, накануне вступления французов.

Vladimir was no more: he had died in Moscow on the eve of the French occupation.

Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, еим переписанные для нее.

His memory seemed sacred to Masha; at any rate, she treasured everything that might remind her of him: the books he had once read, his drawings, and the musical scores and poems he had copied out for her.

Соседи, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец восторжествовать над печальной верностию этой девственной Артемизы.

The neighbours, having learned the whole story, marvelled at her constancy and eagerly awaited the hero who would at last triumph over the mournful fidelity of this maiden Artemis.

Между тем война со славою была кончена.

Meanwhile, the war had ended gloriously.

Полки наши возвращались из-за границы.

Our regiments were returning from abroad.

Народ бежал им навстречу.

The people rushed out to meet them.

Музыка играла завоеванные песни: Vive Henri‑Quatre, тирольские вальсы и арии из Жоконда.

The bands played the songs of victory: Long Live Henry IV, Tyrolean waltzes, and arias from Joconde.

Офицеры, ушедшие в поход почти отроками возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами.

The officers who had marched off to war as little more than boys returned, matured by the air of battle and adorned with medals and crosses.

Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова.

The soldiers chatted merrily among themselves, constantly mixing German and French words into their speech.

Время незабвенное!

An unforgettable age!

Время славы и восторга!

An age of glory and rapture!

Как сильно билось русское сердце при слове отечество!

How fiercely the Russian heart beat at the word homeland!

Как сладки были слезы свидания!

How sweet were the tears of reunion!

С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю!

With what unanimity we united feelings of national pride and love for our sovereign!

А для него, какая была минута!

And what a moment it was for him!

Женщины, русские женщины были тогда бесподобны.

Women—Russian women—were incomparable in those days.

Обыкновенная холодность их исчезла.

Their customary reserve disappeared.

Восторг их был истинно упоителен когда, встречая победителей, кричали они: ура!

Their enthusiasm was truly intoxicating when, welcoming the victors, they cried: Hurrah!

И в воздух чепчики бросали.

And tossed their bonnets into the air.

Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..

Which officer of that time would not admit that he owed the finest and most precious of rewards to a Russian woman?..

В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии, и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск.

During this glorious period, Marya Gavrilovna lived with her mother in the province of ***, and did not witness how both capitals celebrated the return of the troops.

Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее.

But in the provincial districts and villages, the general enthusiasm was perhaps even greater.

Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.

An officer's appearance in those parts was a veritable triumph for him, and a civilian suitor in a tailcoat stood little chance beside him.

Мы уже сказывали, что, не смотря на ее холодность, Марья Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями.

We have already mentioned that, despite her reserve, Marya Gavrilovna was still surrounded by suitors as before.

Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни.

But they all had to yield when the wounded Hussar colonel Burmin appeared at her country estate, wearing the Cross of St. George in his buttonhole and possessing, as the young ladies of the neighbourhood put it, an interesting pallor.

Ему было около двадцати шести лет.

He was about twenty-six years old.

Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны.

He had come on leave to his estates, which lay near the village where Marya Gavrilovna lived.

Марья Гавриловна очень его отличала.

Marya Gavrilovna showed him particular favour.

При нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась.

In his presence, her usual pensiveness gave way to animation.

Нельзя было сказать, чтоб она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:

One could hardly say that she flirted with him; but a poet, observing her behaviour, would have said:

«Se amor non è, che dunque?..»

"If this is not love, then what is it?.."

Бурмин был, в самом деле, очень милый молодой человек.

Burmin was, indeed, a very charming young man.

Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый.

He possessed precisely the kind of intelligence that appeals to women: a tactful, observant mind, entirely free of pretension and playfully ironic.

Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали.

His manner towards Marya Gavrilovna was simple and unrestrained; yet whatever she said or did, his eyes and his attention followed her devotedly.

Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.

He seemed quiet and modest by nature, but rumour insisted that he had once been a notorious rake. This did not diminish him in Marya Gavrilovna's estimation, for she, like young ladies in general, readily forgave indiscretions that revealed a bold and passionate character.

Но более всего… (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более всего подстрекало ее любопытство и воображение.

But more than anything else… (more than his tenderness, his pleasant conversation, his interesting pallor, or his bandaged arm) the young Hussar's silence stirred her curiosity and imagination.

Она не могла не сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно и он, с своим умом и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким же образом до сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала его признания?

She could not help admitting to herself that he was very much taken with her; and surely he, with his intelligence and experience, must already have noticed the special favour she showed him. Why, then, had she not yet seen him at her feet or heard his declaration of love?

Что удерживало его?

What was holding him back?

робость, неразлучная с истинною любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты?

Was it the shyness inseparable from true love, pride, or the coquetry of a cunning womaniser?

Это было для нее загадкою.

This was a mystery to her.

Подумав хорошенько, она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностию и, смотря по обстоятельствам, даже нежностию.

After careful consideration, she decided that shyness was the only explanation, and resolved to encourage him with greater attentiveness and, circumstances permitting, even tenderness.

Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романического объяснения.

She was preparing for the most unexpected denouement and eagerly awaiting the moment of a romantic declaration.

Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу.

A secret, whatever its nature, is always a burden to a woman's heart.

Ее военные действия имели желаемый успех: по крайней мере, Бурмин впал в такую задумчивость, и черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута, казалось, уже близка.

Her campaign had the desired effect: at least, Burmin had fallen into such a pensive mood, and his dark eyes rested on Marya Gavrilovna with such ardour that the decisive moment seemed close at hand.

Соседи говорили о свадьбе, как о деле уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла себе достойного жениха.

The neighbours spoke of the wedding as an accomplished fact, while good Praskovya Petrovna rejoiced that her daughter had at last found a worthy suitor.

Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гран-пасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне.

One day the old lady was sitting alone in the drawing room, laying out a game of grand solitaire, when Burmin entered and immediately asked after Marya Gavrilovna.

«Она в саду», отвечала старушка;

"She is in the garden," replied the old lady;

«подите к ней, а я вас буду здесь ожидать».

"go to her, and I shall wait for you here."

Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала:

Burmin went off, and the old lady crossed herself and thought:

«Авось дело сегодня же кончится!»

"Perhaps it will all be settled today!"

Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках и в белом платье, настоящей героинею романа.

Burmin found Marya Gavrilovna by the pond, beneath a willow, with a book in her hands and dressed in white—a true heroine of romance.

После первых вопросов, Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство, от которого можно было избавиться разве только внезапным и решительным объяснением.

After the first few questions, Marya Gavrilovna deliberately ceased to keep the conversation going, thereby heightening their mutual embarrassment, which could be dispelled only by a sudden and decisive declaration.

Так и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая открыть ей свое сердце, и потребовал минуты внимания.

And so it happened: Burmin, feeling the awkwardness of his position, announced that he had long been seeking an opportunity to open his heart to her, and asked for a moment of her attention.

Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия.

Marya Gavrilovna closed her book and lowered her eyes in assent.

«Я вас люблю», сказал Бурмин,

"I love you," said Burmin,

«я вас люблю страстно…»

"I love you passionately…"

(Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже).

(Marya Gavrilovna blushed and bowed her head even lower.)

«Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно…»

"I acted imprudently in giving myself over to a delightful habit—the habit of seeing and hearing you every day…"

(Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux ).

(Marya Gavrilovna recalled St. Preux's first letter.)

«Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…»

"It is now too late to resist my fate; the memory of you, your sweet and incomparable image, will henceforth be both the torment and the solace of my life. But I still have one painful duty to fulfil: to reveal to you a terrible secret and place an insurmountable barrier between us…"

— «Она всегда существовала», прервала с живостию Марья Гавриловна,

"It has always existed," Marya Gavrilovna interrupted eagerly,

«я никогда не могла быть вашею женою…»

"I could never have become your wife…"

— «Знаю», отвечал он ей тихо,

"I know," he replied softly,

«знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований… Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие, если бы… молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но — я несчастнейшее создание… я женат!»

"I know that you once loved, but death and three years of mourning… Dear, sweet Marya Gavrilovna! Do not try to deprive me of my last consolation: the thought that you would consent to make me happy, if only… Be silent, for God's sake, be silent. You are torturing me. Yes, I know, I feel that you would have been mine, but—I am the most wretched of creatures… I am married!"

Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.

Marya Gavrilovna looked at him in astonishment.

«Я женат», продолжал Бурмин:

"I am married," Burmin continued:

«я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!»

"I have been married for four years now, and I do not know who my wife is, or where she is, or whether I shall ever meet her again!"

«Что вы говорите?»

"What are you saying?"

воскликнула Марья Гавриловна;

exclaimed Marya Gavrilovna;

«как это странно! Продолжайте; я расскажу после… но продолжайте, сделайте милость».

"How strange! Go on; I shall tell you afterwards… but please, do go on."

«В начале 1812 года», сказал Бурмин,

"At the beginning of 1812," said Burmin,

«я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная метель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонек, и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. "

"I was hurrying to Vilna, where our regiment was stationed. One evening, arriving at a post station late at night, I ordered the horses to be harnessed as quickly as possible, when suddenly a terrible snowstorm arose, and the stationmaster and the drivers advised me to wait it out. I took their advice, but an inexplicable restlessness came over me; it seemed as though someone were urging me on. Meanwhile, the storm showed no signs of abating. I could bear it no longer, ordered the horses to be harnessed again, and set off into the very heart of the blizzard. The driver took it into his head to travel along the river, which should have shortened our journey by three versts. The banks were buried in snow; the driver passed the place where the road led out, and so we found ourselves in unfamiliar territory. The storm did not let up; I saw a light and ordered him to drive towards it. We reached a village; there was a light in the wooden church. The church stood open, several sleighs were waiting beyond the churchyard fence, and people were walking about on the porch. "

Сюда! сюда!

"This way! This way!"

" закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. "

" several voices cried. I ordered the driver to pull up. "

Помилуй, где ты замешкался?

"Good heavens, what kept you so long?"

" сказал мне кто-то; "

" someone said to me; "

невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее

"the bride has fainted; the priest does not know what to do; we were just about to turn back. Get out quickly, then!"

". Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. "

" I silently jumped out of the sleigh and entered the church, dimly lit by two or three candles. A young woman was sitting on a bench in a dark corner of the church; another was rubbing her temples. "

Слава богу", сказала эта, "насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили

"Thank God," said the latter, "you have finally arrived. You nearly killed the young lady with your delay!"

". Старый священник подошел ко мне с вопросом: "

" The old priest came up to me and asked: "

Прикажете начинать?" — "Начинайте, начинайте, батюшка

"Shall I begin?" — "Begin, begin, Father,"

", отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне не дурна… Непонятная, непростительная ветренность… я стал подле нее перед аналоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. "

" I replied absent-mindedly. They helped the young woman to her feet. She seemed quite pretty to me… An inexplicable, unforgivable piece of thoughtlessness… I stood beside her before the lectern; the priest hurried through the service; three men and a maid supported the bride and were entirely occupied with her. We were married. "

Поцелуйтесь

"You may kiss,"

", сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцеловать… Она вскрикнула: "

" we were told. My wife turned her pale face towards me. I was about to kiss her… when she cried out: "

Ай, не он! не он!

"Oh! Not him! Not him!"

" и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: " Пошел!"»

" and fainted. The witnesses stared at me in alarm. I turned, left the church without anyone trying to stop me, threw myself into the covered sleigh, and shouted: "Drive on!"

«Боже мой!»

"My God!"

закричала Марья Гавриловна:

cried Marya Gavrilovna:

«и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?»

"And you do not know what became of your poor wife?"

«Не знаю», отвечал Бурмин:

"I do not know," replied Burmin:

«не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул, и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко, и которая теперь так жестоко отомщена».

"I do not know the name of the village where I was married; I cannot remember which station I had set out from. At the time, I attached so little importance to my criminal prank that, having driven away from the church, I fell asleep and did not wake until the following morning, at the third station. The servant who was with me then died on campaign, so I have no hope of finding the woman on whom I played so cruel a trick, and who has now been so cruelly avenged."

«Боже мой, боже мой!»

"My God, my God!"

сказала Марья Гавриловна, схватив его руку;

said Marya Gavrilovna, seizing his hand;

«так это были вы! И вы не узнаете меня?»

"So it was you! And you do not recognize me?"

Бурмин побледнел… и бросился к ее ногам…

Burmin turned pale… and threw himself at her feet…