История Настеньки

Nastenka's Story

— Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете, что у меня есть старая бабушка…

“You already know half the story, that is, you know that I have an old grandmother…”

— Если другая половина так же недолга, как и эта… — перебил было я засмеявшись.

“If the other half is as short as this one…” I began to interrupt with a laugh.

— Молчите и слушайте.

“Be quiet and listen.

Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не то я, пожалуй, собьюсь.

First of all, a bargain: no interrupting me, or I might lose my train of thought.

Ну, слушайте же смирно.

Now, listen quietly.

Есть у меня старая бабушка.

I have an old grandmother.

Я к ней попала еще очень маленькой девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец.

I came to live with her when I was still a very little girl, because both my mother and father died.

Надо думать, что бабушка была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о лучших днях.

I suppose grandmother used to be richer, because even now she remembers better days.

Она же меня выучила по-французски и потом наняла мне учителя.

She taught me French herself and then hired a teacher for me.

Когда мне было пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы кончили.

When I was fifteen (and now I am seventeen), we finished our studies.

Вот в это время я и нашалила; уж что я сделала — я вам не скажу; довольно того, что проступок был небольшой.

That was when I got up to mischief; what I did, I won't tell you; suffice it to say, it was a minor offense.

Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше.

Only grandmother called me to her one morning and said that since she was blind, she couldn't keep an eye on me, so she took a pin and pinned my dress to hers, and said right then that we would sit like that all our lives, unless, of course, I behaved better.

Одним словом, в первое время отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись — все подле бабушки.

In a word, at first there was no way to step away: work, read, study—everything right beside grandmother.

Я было попробовала схитрить один раз и уговорила сесть на мое место Феклу.

I tried to play a trick once and persuaded Fyokla to sit in my place.

Фекла — наша работница, она глуха.

Fyokla is our servant girl; she is deaf.

Фекла села вместо меня; бабушка в это время заснула в креслах, а я отправилась недалеко к подруге.

Fyokla sat down in my place; grandmother fell asleep in her armchair during this time, and I went to visit a friend nearby.

Ну, худо и кончилось.

Well, it ended badly.

Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила, думая, что я все еще сижу смирно на месте.

Grandmother woke up without me and asked something, thinking that I was still sitting quietly in my place.

Фекла-то видит, что бабушка спрашивает, а сама не слышит про что, думала, думала, что ей делать, отстегнула булавку да и пустилась бежать… Тут Настенька остановилась и начала хохотать.

Fyokla saw that grandmother was asking something, but she couldn't hear what it was about; she thought and thought about what to do, unpinned the safety pin, and took off running…” Here Nastenka stopped and began to laugh.

Я засмеялся вместе с нею.

I laughed together with her.

Она тотчас же перестала.

She stopped at once.

— Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой.

“Listen, don't laugh at grandmother.

Это я смеюсь, оттого что смешно… Что же делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее все-таки немножко люблю.

It's me laughing because it's funny… What can I do when grandmother really is like that, but I still love her a little bit anyway.

Ну, да тогда и досталось мне: тотчас меня опять посадили на место и уж ни-ни, шевельнуться было нельзя.

Well, I really caught it then: they put me right back in my place at once, and after that—not a chance, you couldn't even budge.”

Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушкин свой дом, то есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же старый, как бабушка; а наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин новый жилец…

“Well, I forgot to tell you that we—that is, grandmother—has her own house, that is, a tiny house, only three windows, entirely wooden and just as old as grandmother; and there is an attic room upstairs; and so a new lodger moved into our attic room…”

— Стало быть, был и старый жилец? — заметил я мимоходом.

“So there was an old lodger too?” I remarked in passing.

— Уж конечно, был, — отвечала Настенька, — и который умел молчать лучше вас.

“Of course there was,” answered Nastenka, “and one who knew how to keep quiet better than you do.

Правда, уж он едва языком ворочал.

Mind you, he could barely move his tongue.

Это был старичок, сухой, немой, слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и умер; а затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить нельзя: это с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход.

He was a withered little old man, mute, blind, and lame, so that eventually he could no longer go on living in this world, and he died; and after that we needed a new lodger, because we couldn't live without one: together with grandmother's pension, that was practically our whole income.

Новый жилец как нарочно был молодой человек, нездешний, заезжий.

The new lodger, as luck would have it, was a young man, a stranger in town, just visiting.

Так как он не торговался, то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает

Since he didn't haggle over the rent, grandmother let him in, and then she asks:

«Что, Настенька, наш жилец молодой или нет?»

‘Well, Nastenka, is our lodger young or not?’

Я солгать не хотела:

I didn't want to lie:

«Так, говорю, бабушка, не то чтоб совсем молодой, а так, не старик».

‘Well, grandmother,’ I say, ‘not that he's entirely young, but you know, not an old man either.’

«Ну, и приятной наружности?»

‘Well, and is he pleasant-looking?’

— спрашивает бабушка

asks grandmother.

Я опять лгать не хочу.

Again, I don't want to lie.

«Да, приятной, говорю, наружности бабушка!»

‘Yes, grandmother,’ I say, ‘he is of pleasant appearance!’

А бабушка говорит:

And grandmother says:

«Ах! наказанье, наказанье! Я это внучка, тебе для того говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой! поди, такой мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности: не то в старину!»

‘Ah, what a trial, what a trial! I'm telling you this, granddaughter, so that you don't go staring at him. What times these are! Mind you, such a insignificant lodger, yet he too is pleasant-looking: not like in the old days!’

А бабушке все бы в старину!

And grandmother was always all for the old days!

И моложе-то она была в старину, и солнце-то было в старину теплее, и сливки в старину не так скоро кисли, — все в старину!

And she herself was younger in the old days, and the sun was warmer in the old days, and cream didn't sour so quickly in the old days—everything was better in the old days!

Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец?

So I sit and hold my tongue, but I think to myself: why is grandmother putting ideas in my head herself, asking whether the lodger is handsome or young?

Да только так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а потом совсем позабыла.

But it was just a passing thought, and right away I started counting stitches again, knitting my stocking, and then I forgot all about it.

Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату обещали обоями оклеить.

Then one morning the lodger comes to see us to ask about the wallpaper they had promised to put up in his room.

Слово за слово, бабушка же болтлива, и говорит:

One word led to another—grandmother is quite talkative, after all—and she says:

"Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счеты. Я тотчас же вскочила, вся, не знаю отчего, покраснела, да и позабыла, что сижу пришпиленная; нет, чтоб тихонько отшпилить, чтобы жилец не видал, — рванулась так, что бабушкино кресло поехало. Как я увидела, что жилец все теперь узнал про меня, покраснела, стала на месте как вкопанная да вдруг и заплакала, — так стыдно и горько стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка кричит: «Что ж ты стоишь?»

“‘Go to my bedroom, Nastenka, and bring the abacus.’ I jumped up right away, flushing all over for some reason, and completely forgot that I was pinned fast; instead of quietly unpinning myself so the lodger wouldn't see, I jerked forward so hard that grandmother's armchair lurched. When I saw that the lodger now knew everything about me, I blushed, stood rooted to the spot, and suddenly burst into tears—it felt so shameful and bitter at that moment that I wished I weren't alive! Grandmother shouts: ‘Why are you just standing there?’

— а я еще пуще… Жилец, как увидел, увидел, что мне его стыдно стало, откланялся и тотчас ушел! С тех пор я, чуть шум в сенях, как мертвая. Вот, думаю, жилец идет, да потихоньку на всякий случай и отшпилю булавку. Только все был не он, не приходил. Прошло две недели; жилец и присылает сказать с Феклой, что у него книг много французских и что все хорошие книги, так что можно читать; так не хочет ли бабушка, чтоб я их ей почитала, чтоб не было скучно? Бабушка согласилась с благодарностью, только все спрашивала, нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так тебе, говорит, Настенька, читать никак нельзя, ты дурному научишься.

—and I cried all the harder… When the lodger saw—saw that I was ashamed in front of him—he bowed and left at once! From then on, at the slightest noise in the entry, I froze like a corpse. Now, I'd think, the lodger is coming, and quietly, just in case, I would unpin the pin. Only it was never him; he didn't come. Two weeks passed; then the lodger sends word with Fyokla that he has many French books, and that they are all good books, so they can be read; so wouldn't grandmother like me to read them to her so she wouldn't be bored? Grandmother accepted with gratitude, only she kept asking whether they were moral books or not, because if the books were immoral, then, she says, you must on no account read them, Nastenka, or you will learn bad things.”

— А чему ж научусь, бабушка?

“‘And what would I learn, grandmother?’

Что там написано?

‘What is written in them?’

— А!

‘Ah!’

говорит, описано в них, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы и они погибают самым плачевным образом.

she says, ‘they describe how young men seduce well-behaved maidens, how, under the pretext of wanting to marry them, they carry them off from their parents' house, and how they later leave these unfortunate maidens to their fate, and they perish in the most deplorable manner.

Я, — говорит бабушка, — много таких книжек читала, и все, говорит, так прекрасно описано, что ночь сидишь, тихонько читаешь.

I,’ grandmother says, ‘have read many such books, and it is all,’ she says, ‘so wonderfully described that you sit up all night reading quietly.

Так ты, говорит, Настенька, смотри, их не прочти.

So mind you, Nastenka,’ she says, ‘see to it that you don't read them.

Каких это, говорит, он книг прислал?

What kind of books,’ she says, ‘did he send?’

— А все Вальтера Скотта романы, бабушка.

‘Why, all Walter Scott novels, grandmother.’

— Вальтера Скотта романы!

‘Walter Scott's novels!

А полно, нет ли тут каких-нибудь шашней?

Are you sure there's no funny business going on here?

Посмотри-ка, не положил ли он в них какой-нибудь любовной записочки?

Take a look, didn't he slip a love note into one of them?’

— Нет, говорю, бабушка, нет записки.

‘No, grandmother,’ I say, ‘there's no note.’

— Да ты под переплетом посмотри; они иногда в переплет запихают, разбойники!..

‘Look under the binding; sometimes those scoundrels stuff them into the binding!..’

— Нет, бабушка, и под переплетом нет ничего.

‘No, grandmother, there's nothing under the binding either.’

— Ну то-то же!

‘Well, all right then!’

Вот мы и начали читать Вальтер-Скотта и в какой-нибудь месяц почти половину прочли.

So we started reading Walter Scott, and in a month or so we had read almost half.

Потом он еще и еще присылал, Пушкина присылал, так что наконец я без книг и быть не могла и перестала думать, как бы выйти за китайского принца.

Then he sent more and more, he sent Pushkin, so that finally I couldn't even exist without books and stopped thinking about marrying a Chinese prince.

Так было дело, когда один раз мне случилось повстречаться с нашим жильцом на лестнице.

That was how matters stood when one day I happened to meet our lodger on the stairs.

Бабушка за чем-то послала меня.

Grandmother had sent me on an errand.

Он остановился, я покраснела, и он покраснел; однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином здоровье спросил и говорит:

He stopped, I blushed, and he blushed too; however, he laughed, greeted me, asked about grandmother's health, and says:

«Что, вы книги прочли?»

‘Well, have you finished reading the books?’

Я отвечала: «Прочла».

I answered: ‘I have.’

«Что же, говорит, вам больше понравилось?»

‘Well, which did you like best?’ he says.

Я и говорю: «Ивангое да Пушкин больше всех понравились».

So I say: ‘I liked Ivanhoe and Pushkin best of all.’

На этот раз тем и кончилось.

That was the end of it that time.

Через неделю я ему опять попалась на лестнице.

A week later I ran into him on the stairs again.

В этот раз бабушка не посылала, а мне самой надо было за чем-то.

This time grandmother hadn't sent me, but I had to go out for something myself.

Был третий час, а жилец в это время домой приходил.

It was after two o'clock, which was the time the lodger usually came home.

«Здравствуйте!»

‘Good day!’

— говорит.

he says.

Я ему: «Здравствуйте!»

I replied: ‘Good day!’

— А что, говорит, вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой?

‘Tell me,’ he says, ‘aren't you bored sitting with grandmother all day long?’

Как он это у меня спросил, я, уж не знаю отчего, покраснела, застыдилась, и опять мне стало обидно, видно оттого, что уж другие про это дело расспрашивать стали.

When he asked me that, I flushed and felt ashamed, I don't know why, and I felt hurt again—no doubt because other people had begun asking about it.

Я уж было хотела не отвечать и уйти, да сил не было.

I was about to leave without answering, but I just didn't have the strength.

— Послушайте, говорит, вы добрая девушка!

‘Listen,’ he says, ‘you are a good girl!

Извините, что я с вами так говорю, но, уверяю вас, я вам лучше бабушки вашей желаю добра.

Forgive me for speaking to you like this, but I assure you, I wish you well even more than your grandmother does.

У вас подруг нет никаких, к которым бы можно было в гости пойти?

Don't you have any friends you could go visit?’

Я говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и та в Псков уехала.

I say that I have none, that there was one, Mashenka, but even she moved to Pskov.

— Послушайте, говорит, хотите со мною в театр поехать?

‘Listen,’ he says, ‘would you like to go to the theater with me?’

— В театр?

‘To the theater?

как же бабушка-то?

But what about grandmother?’

— Да вы, говорит, тихонько от бабушки…

‘Why, quietly, without your grandmother knowing…’ he says.

— Нет, говорю, я бабушку обманывать не хочу.

‘No,’ I say, ‘I don't want to deceive grandmother.

Прощайте-с!

Good day to you!’

— Ну, прощайте, говорит, а сам ничего не сказал.

‘Well, goodbye then,’ he says, but didn't say anything more.

Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал, что она, выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые, — да вдруг и говорит:

Only after dinner, he comes to see us; he sat down, talked with grandmother for a long time, asked whether she went out anywhere, whether she had acquaintances—and then suddenly he says:

«А сегодня я было ложу взял в оперу; „Севильского цирюльника“ дают, знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и остался билет на руках».

‘I happened to get a box for the opera today; they are giving "The Barber of Seville"; some friends intended to go, but then backed out, so I have the ticket left on my hands.’

— «Севильского цирюльника»! — закричала бабушка, — да это тот самый «Цирюльник», которого в старину давали?

‘"The Barber of Seville"!’ cried grandmother. ‘Why, is that the very same "Barber" they used to put on in the old days?’

— Да, говорит, это тот самый «Цирюльник», — да и взглянул на меня.

‘Yes,’ he says, ‘it is that very same "Barber",’ and he glanced at me.

А я уж все поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!

And I understood everything by then, blushed, and my heart started pounding with anticipation!

— Да как же, говорит бабушка, как не знать.

‘Why, of course,’ says grandmother, ‘how could I not know it!

Я сама в старину на домашнем театре Розину играла!

‘I played Rosina myself in a private theater in the old days!’

— Так не хотите ли ехать сегодня? — сказал жилец. — У меня билет пропадает же даром

“‘So wouldn't you like to go tonight?’ said the lodger. ‘Otherwise my ticket goes to waste.’

— Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего ж не поехать?

‘Why, yes, let us go,’ says grandmother, ‘why shouldn't we go?

А вот у меня Настенька в театре никогда не была

And my Nastenka has never been to the theater before.’

Боже мой, какая радость!

My God, what joy!

Тотчас же мы собрались, снарядились и поехали.

At once we got ready, dressed up, and went.

Бабушка хоть и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да, кроме того, она старушка добрая: больше меня потешить хотела, сами-то мы никогда бы не собрались.

Although grandmother is blind, she still wanted to listen to the music, and besides, she is a kind old lady: she wanted to give me pleasure more than anything, for we would never have made the trip ourselves.

Уж какое было впечатление от «Севильского цирюльника», я вам не скажу, только во весь этот вечер жилец наш так хорошо смотрел на меня, так хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он меня хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала.

What an impression "The Barber of Seville" made on me, I cannot tell you, only all that evening our lodger looked at me so kindly and spoke so nicely that I saw right away he had merely been testing me that morning when he suggested I go alone with him.

Ну, радость какая!

Oh, what joy!

Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что сделалась маленькая лихорадка и я всю ночь бредила о «Севильском цирюльнике» Я думала, что после этого он все будет заходить чаше и чаще, — не тут-то было.

I went to bed so proud, so happy, my heart beating so fast that I ran a slight fever and was delirious all night about "The Barber of Seville." I thought that after this he would start visiting us more and more often—far from it.

Он почти совсем перестал.

He almost stopped completely.

Так, один раз в месяц, бывало, зайдет, и то только с тем, чтоб в театр пригласить.

Just once a month or so he might drop by, and even then only to invite us to the theater.

Раза два мы опять потом съездили.

We went a couple more times after that.

Только уж этим я была совсем недовольна.

Only I was not at all satisfied with just that.

Я видела, что ему просто жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а больше-то и ничего.

I saw that he simply felt sorry for me because I was kept in such neglect by grandmother, and nothing more.

Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу.

As time went on, a strange mood came over me: I couldn't sit still, I couldn't read, I couldn't work; sometimes I'd laugh and do something to spite grandmother, other times I'd just cry.

Наконец, я похудела и чуть было не стала больна.

Finally, I grew thin and almost fell ill.

Оперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал заходить; когда же мы встречались — все на той же лестнице, разумеется, — он так молча поклонится, так серьезно, как будто и говорить не хочет, и уж сойдет совсем на крыльцо, а я все еще стою на половине лестницы, красная как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с ним повстречаюсь.

The opera season passed, and the lodger stopped coming to see us altogether; when we met—always on that same staircase, of course—he would bow in silence, so gravely, as if he didn't even want to speak, and by the time he reached the porch, I would still be standing halfway up the stairs, red as a cherry, because all the blood rushed to my head whenever I ran into him.

Теперь сейчас и конец.

Now comes the very end.

Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что должно ему опять уехать на год в Москву.

Exactly a year ago, in the month of May, the lodger comes to us and tells grandmother that he has finished settling his business here and must go away to Moscow again for a year.

Я, как услышала, побледнела и упала на стул как мертвая.

When I heard this, I turned pale and dropped onto a chair like a corpse.

Бабушка ничего не заметила, а он, объявив, что уезжает от нас, откланялся нам и ушел.

Grandmother noticed nothing, and he, having announced that he was leaving us, bowed to us and left.

Что мне делать?

What was I to do?

Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и решилась.

I thought and thought, grieved and grieved, and finally made up my mind.

Завтра ему уезжать, а я порешила, что все кончу вечером, когда бабушка уйдет спать.

He was leaving tomorrow, and I resolved to settle everything that evening, when grandmother went to sleep.

Так и случилось.

And that is how it happened.

Я навязала в узелок все, что было платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва, пошла в мезонин к нашему жильцу.

I tied up all the dresses I had into a bundle, with as much linen as I needed, and with the bundle in my hands, more dead than alive, I went up to our lodger's attic room.

Думаю, я шла целый час по лестнице.

I think it took me a whole hour to go up the stairs.

Когда же отворила к нему дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя.

And when I opened his door, he actually cried out, looking at me.

Он думал, что я привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах.

He thought I was a ghost and rushed to bring me water, because I could barely stand on my feet.

Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился.

My heart was pounding so hard that my head hurt, and my mind grew clouded.

Когда же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья.

And when I came to, I started right away by putting my bundle on his bed, sat down beside it, covered my face with my hands, and burst into bitter tears.

Он, кажется, мигом все понял и стоял передо мной бледный и так грустно глядел на меня, что во мне сердце надорвало.

He seemed to understand everything in an instant and stood before me pale, looking at me so sorrowfully that my heart broke.

— Послушайте, — начал он, — послушайте, Настенька, я ничего не могу; я человек бедный; у меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же мы будем жить, если б я и женился на вас?

“‘Listen,’ he began, ‘listen, Nastenka, I can do nothing; I am a poor man; as yet I have nothing, not even a decent position; how would we live even if I were to marry you?’

Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступление, сказала, что не могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу.

We talked for a long time, but at last I flew into a frenzy, said that I could not live with grandmother, that I would run away from her, that I didn't want to be pinned with a safety pin, and that I would go with him to Moscow, however he wished, because I could not live without him.

И стыд, и любовь, и гордость — все разом говорило во мне, и я чуть не в судорогах упала на постель.

Shame, love, and pride all spoke in me at once, and I fell onto the bed almost in convulsions.

Я так боялась отказа!

I was so afraid of being refused!

Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял меня за руку.

He sat in silence for a few minutes, then stood up, came over to me, and took my hand.

— Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! — начал он тоже сквозь слезы, — послушайте.

‘Listen, my kind, my sweet Nastenka!’ he began, also through tears. ‘Listen.

Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии жениться, то непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только одни вы можете составить мое счастье.

I swear to you that if ever I am in a position to marry, you, and no one else, will make my happiness; I assure you, now you alone can make my happiness.

Слушайте: я еду в Москву и пробуду там ровно год.

Listen: I am going to Moscow and will stay there for exactly one year.

Я надеюсь устроить дела свои.

I hope to arrange my affairs.

Когда ворочусь, и если вы меня не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы.

When I return, and if you still love me, I swear to you, we shall be happy.

Теперь же невозможно, я не могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать.

For now, however, it is impossible; I cannot, I have no right to promise anything at all.

Но, повторяю, если через год это не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется — в том случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас каким-нибудь словом я не могу и не смею.

But I repeat, if it doesn't happen in a year, then someday it surely will; provided, of course, that you do not prefer someone else to me, for I cannot and dare not bind you with any promise.’

Вот что он сказал мне и назавтра уехал.

That is what he said to me, and the next day he left.

Положено было сообща бабушке не говорить об этом ни слова.

It was agreed between us not to say a word about this to grandmother.

Так он захотел.

That was what he wanted.

Ну, вот теперь почти и кончена вся моя история.

Well, now my whole story is almost finished.

Прошел ровно год.

A whole year has passed.

Он приехал, он уж здесь целые три дня и, и…

“He has arrived, he has been here for three whole days already, and, and…”

— И что же? — закричал я в нетерпении услышать конец.

“And what then?” I cried out, impatient to hear the end.

— И до сих пор не являлся! — отвечала Настенька, как будто собираясь с силами, — ни слуху ни духу… Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг, закрывшись руками, зарыдала так, что во мне сердце перевернулось от этих рыданий.

“And so far he hasn't shown up!” answered Nastenka, as if gathering her strength, “not a word, not a trace…” Here she stopped, was silent for a moment, lowered her head, and suddenly, hiding her face in her hands, burst into such sobbing that my heart turned over at her cries.

Я никак не ожидал подобной развязки.

I had by no means expected such a outcome.

— Настенька! — начал я робким и вкрадчивым голосом, — Настенька!

“Nastenka!” I began in a timid and coaxing voice, “Nastenka!

ради бога, не плачьте!

For God's sake, don't cry!

Почему вы знаете?

How do you know?

может быть, его еще нет …

Maybe he isn't here yet…”

— Здесь, здесь! — подхватила Настенька. — Он здесь, я это знаю.

“He is here, he is here!” Nastenka broke in. “He is here, I know it.

У нас было условие, тогда еще, В тот вечер, накануне отъезда: когда уже мы сказали все, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять, именно на эту набережную.

We had an agreement back then, that evening on the eve of his departure: when we had said everything that I have retold you and agreed upon everything, we came out here for a walk, right to this embankment.

Было десять часов; мы сидели на этой скамейке; я уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил… Он сказал, что тотчас же по приезде придет к нам и если я не откажусь от него, то мы скажем обо всем бабушке.

It was ten o'clock; we were sitting on this bench; I was no longer crying, it was sweet to me to listen to what he was saying… He said that immediately upon his arrival he would come to us, and if I did not refuse him, we would tell grandmother everything.

Теперь он приехал, я это знаю, и его нет, нет!

Now he has arrived, I know it, and he isn't here, he isn't here!”

И она снова ударилась в слезы.

And she broke into tears once again.

— Боже мой!

“My God!

Да разве никак нельзя помочь горю? — закричал я, вскочив со скамейки в совершенном отчаянии. — Скажите, Настенька, нельзя ли будет хоть мне сходить к нему?..

Is there really no way to help this sorrow?” I cried, jumping up from the bench in complete despair. “Tell me, Nastenka, couldn't I at least go to see him?..”

— Разве это возможно? — сказала она, вдруг подняв голову.

“Is that really possible?” she said, suddenly raising her head.

— Нет, разумеется, нет! — заметил я, спохватившись.- А вот что: напишите письмо.

“No, of course not!” I remarked, catching myself. “But here is an idea: write a letter.”

— Нет, это невозможно, это нельзя! — отвечала она решительно, но уже потупив голову и не смотря на меня.

“No, that's impossible, that won't do!” she answered firmly, but dropping her head again and not looking at me.

— Как нельзя?

“How won't it do?

отчего ж нельзя? — продолжал я, ухватившись за свою идею. — Но, знаете, Настенька, какое письмо!

Why won't it do?” I continued, seizing upon my idea. “But, you know, Nastenka, what kind of letter!

Письмо письму рознь и… Ах, Настенька, это так!

There are letters and letters, and… Ah, Nastenka, it is true!

Вверьтесь мне, вверьтесь!

Trust me, trust me!

Я вам не дам дурного совета.

I will not give you bad advice.

Все это можно устроить!

All of this can be arranged!

Вы же начали первый шаг — отчего же теперь…

You took the first step yourself—why now…”

— Нельзя, нельзя!

“I can't, I can't!

Тогда я как будто навязываюсь…

Then it would be as if I were forcing myself on him…”

— Ах, добренькая моя Настенька! — перебил я, не скрывая улыбки, — нет же, нет; вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал.

“Ah, my good, dear Nastenka!” I interrupted, unable to hide a smile, “no, no; after all, you have the right, because he gave you his word.

Да и по всему я вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, — продолжал я, все более и более восторгаясь от логичности собственных доводов и убеждений, — он как поступил?

Besides, from everything I see that he is a gentleman of delicate feeling, that he behaved honorably,” I continued, growing more and more delighted with the logic of my own arguments and convictions, “how did he act?

Он себя связал обещанием.

He bound himself with a promise.

Он сказал, что ни на ком не женится, кроме вас, если только женится; вам же он оставил полную свободу хоть сейчас от него отказаться… В таком случае вы можете сделать первый шаг, вы имеете право, вы имеете перед ним преимущество, хотя бы, например, если б захотели развязать его от данного слова…

He said he would marry no one but you, if he marries at all; while to you he left complete freedom to release him right this minute if you wished… In that case you can take the first step, you have the right, you hold the advantage over him, even if, for instance, you simply wanted to release him from his given word…”

— Послушайте, вы как бы написали?

“Listen, how would you write it?”

— Что?

“What?”

— Да это письмо.

“Why, this letter.”

— Я бы вот как написал:

“I would write it like this:

«Милостивый государь…»

‘Dear Sir…’”

— Это так непременно нужно — милостивый государь?

“Is that really necessary—‘Dear Sir’?”

— Непременно!

“Absolutely!

Впрочем, отчего ж?

Though, why should it be?

я думаю…

I suppose…”

— Ну, ну!

“Well, well!

дальше!—

go on!—”

«Милостивый государь! Извините, что я…»

“‘Dear Sir! Forgive me for…’

Впрочем, нет, не нужно никаких извинений!

Though no, there's no need for any apologies!

Тут самый факт все оправдывает, пишите просто:

The very situation justifies everything here; write simply:

«Я пишу к вам. Простите мне мое нетерпение; но я целый год была счастлива надеждой; виновата ли я, что не могу теперь вынести и дня сомнения? Теперь, когда уже вы приехали, может быть, вы уже изменили свои намерения. Тогда это письмо скажет вам, что я не ропщу и не обвиняю вас. Я не обвиняю вас за то, что не властна над вашим сердцем; такова уж судьба моя! Вы благородный человек. Вы не улыбнетесь и не подосадуете на мои нетерпеливые строки. Вспомните, что их пишет бедная девушка, что она одна, что некому ни научить ее, ни посоветовать ей и что она никогда не умела сама совладеть с своим сердцем. Но простите меня, что в мою душу хотя на один миг закралось сомнение. Вы не способны даже и мысленно обидеть ту, которая вас так любила и любит».

‘I am writing to you. Forgive me my impatience; but for a whole year I was happy with hope; am I to blame if I cannot now endure even a single day of doubt? Now that you have arrived, perhaps you have already changed your intentions. If so, this letter will tell you that I do not murmur or blame you. I do not blame you for having no power over your heart; such is my fate! You are a noble man. You will not smile or be annoyed at my impatient lines. Remember that a poor girl writes them, that she is alone, with no one to guide or advise her, and that she has never been able to master her own heart. But forgive me that doubt crept into my soul if only for a single moment. You are incapable of offending, even in thought, her who loved you so much and loves you still.’

— Да, да!

“Yes, yes!

это точно так, как я думала! — закричала Настенька, и радость засияла в глазах ее. — О!

that is exactly as I thought!” cried Nastenka, and joy shone in her eyes. “Oh!

вы разрешили мои сомнения, вас мне сам бог послал!

you have resolved my doubts, God Himself sent you to me!

Благодарю, благодарю вас!

Thank you, thank you!”

— За что?

“For what?

за то, что меня бог послал? — отвечал я, глядя в восторге на ее радостное личико.

For God having sent me?” I answered, looking in delight at her joyful little face.

— Да, хоть за то.

“Yes, even for that.”

— Ах, Настенька!

“Ah, Nastenka!

Ведь благодарим же мы иных людей хоть за то, что они живут вместе с нами.

Why, we thank certain people simply for living alongside us.

Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то, что целый век мой буду вас помнить!

I thank you for having met me, for the fact that I shall remember you for all my life!”

— Ну, довольно, довольно!

“Well, enough, enough!

А теперь вот что, слушайте-ка: тогда было условие, что как только приедет он, так тотчас даст знать о себе тем, что оставит мне письмо в одном месте, у одних моих знакомых, добрых и простых людей, которые ничего об этом не знают; или если нельзя будет написать ко мне письма, затем что в письме не всегда все расскажешь, то он в тот же день, как приедет, будет сюда ровно в десять часов, где мы и положили с ним встретиться.

And now listen to this: back then there was an agreement that as soon as he arrived, he would let me know at once by leaving a letter for me at a certain place, with some acquaintances of mine, kind and simple people who know nothing about this; or if it were impossible to write a letter to me—because you cannot always tell everything in a letter—then on the very day he arrived, he would be here at ten o'clock sharp, where we had agreed to meet him.

О приезде его я уже знаю; но вот уже третий день нет ни письма, ни его.

I already know about his arrival; but now it's been three days, and there is neither a letter nor him.

Уйти мне от бабушки поутру никак нельзя.

There is no way I can leave grandmother in the morning.

Отдайте письмо мое завтра вы сами тем добрым людям, о которых я вам говорила: они уже перешлют; а если будет ответ, то сами вы принесете его вечером в десять часов.

Take my letter yourself tomorrow to those good people I told you about: they will forward it; and if there is an answer, you can bring it yourself at ten o'clock in the evening.”

— Но письмо, письмо!

“But the letter, the letter!

Ведь прежде нужно письмо написать!

First you have to write the letter!

Так разве послезавтра все это будет.

So all of this can only happen the day after tomorrow.”

— Письмо… — отвечала Настенька, немного смешавшись, — письмо… но… Но она не договорила.

“The letter…” answered Nastenka, getting a little confused, “the letter… but…” But she did not finish.

Она сначала отвернула от меня свое личико, покраснела, как роза, и вдруг я почувствовал в моей руке письмо, по-видимому уже давно написанное, совсем приготовленное и запечатанное.

At first she turned her little face away from me, blushed like a rose, and suddenly I felt a letter in my hand—evidently written long ago, completely prepared and sealed.

Какое-то знакомое, милое, грациозное воспоминание пронеслось в моей голове!

A familiar, charming, graceful memory flashed through my head!

— R, o — Ro, s, i — si, n, a — na, — начал я.

“R, o—Ro, s, i—si, n, a—na,” I began.

— Rosina! — запели мы оба, я, чуть не обнимая ее от восторга, она, покраснев, как только могла покраснеть, и смеясь сквозь слезы, которые, как жемчужинки, дрожали на ее черных ресницах.

“Rosina!” we both burst out singing—I, almost embracing her in delight, and she, blushing as deeply as she could possibly blush, and laughing through the tears that trembled like little pearls on her dark eyelashes.

— Ну, довольно, довольно!

“Well, enough, enough!

Прощайте теперь! — сказала она скороговоркой. — Вот вам письмо, вот и адрес, куда снести его.

“Goodbye for now!” she said rapidly. “Here is the letter for you, and here is the address where to take it.

Прощайте!

Goodbye!

до свидания!

until we meet again!

до завтра!

until tomorrow!”

Она крепко сжала мне обе руки, кивнула головой и мелькнула как стрела, в свой переулок.

She squeezed both my hands tightly, nodded her head, and vanished like an arrow into her lane.

Я долго стоял на месте, провожая ее глазами.

I stood on the spot for a long time, following her with my eyes.

«До завтра! до завтра!»

‘Until tomorrow! Until tomorrow!’

— пронеслось в моей голове, когда она скрылась из глаз моих

echoed in my head when she vanished from my sight.