Ночь вторая

Night the Second

— Ну, вот и дожили! — сказала она мне, смеясь и пожимая мне обе руки.

“Well, here we are at last!” she said to me, laughing and pressing both my hands.

— Я здесь уже два часа; вы не знаете, что было со мной целый день!

“I've been here for two hours already; you have no idea what a day I've had!”

— Знаю, знаю… но к делу.

“I know, I know… but to business.

Знаете, зачем я пришла?

Do you know why I came?

Ведь не вздор болтать, как вчера.

Not to chatter nonsense like yesterday.

Вот что: нам нужно вперед умней поступать.

Here is the thing: from now on, we need to act more sensibly.

Я обо всем этом вчера долго думала.

I thought about all this for a long time yesterday.”

— В чем же, в чем быть умнее?

“In what way, in what way be more sensible?

С моей стороны, я готов; но, право, в жизнь не случалось со мною ничего умнее, как теперь.

On my part, I am ready; but really, nothing more sensible has ever happened to me in my life than now.”

— В самом деле?

“Is that so?

Во-первых, прошу вас, не жмите так моих рук; во-вторых, объявляю вам, что я об вас сегодня долго раздумывала.

First of all, please don't squeeze my hands so; secondly, I declare to you that I was thinking about you for a long time today.”

— Ну, и чем же кончилось?

“Well, and how did it end?”

— Чем кончилось?

“How did it end?

Кончилось тем, что нужно все снова начать, потому что в заключение всего я решила сегодня, что вы еще мне совсем неизвестны, что я вчера поступила как ребенок, как девочка, и, разумеется, вышло так, что всему виновато мое доброе сердце, то есть я похвалила себя, как и всегда кончается, когда мы начнем свое разбирать.

It ended with the conclusion that we must start all over again, because after all was said and done, I decided today that you are still completely unknown to me, that yesterday I acted like a child, like a little girl, and, of course, it turned out that my good heart was to blame for everything—that is, I praised myself, as it always ends when we begin to examine ourselves.

И потому, чтоб поправить ошибку, я решила разузнать об вас самым подробнейшим образом.

And so, to correct the mistake, I decided to find out about you in the most detailed way.

Но так как разузнавать о вас не у кого, то вы и должны мне сами все рассказать, всю подноготную.

But since there is no one to inquire about you from, you must tell me everything yourself, all the ins and outs.

Ну, что вы за человек?

Well, what kind of person are you?

Поскорее — начинайте же, рассказывайте свою историю.

Quickly now—begin then, tell me your story.”

— Историю! — закричал я, испугавшись, — историю!

“A story!” I cried out, frightened, “a story!

Но кто вам сказал, что у меня есть моя история?

But who told you that I have a story?

у меня нет истории…

I have no story…”

— Так как же вы жили, коль нет истории? — перебила она, смеясь.

“Then how did you live if you have no story?” she interrupted, laughing.

— Совершенно без всяких историй!

“Completely without any stories!

так, жил, как у нас говорится, сам по себе, то есть один совершенно, — один, один вполне, — понимаете, что такое один?

Just lived, as we say, by myself—that is, entirely alone, alone, completely alone—do you understand what 'alone' means?”

— Да как один?

“What do you mean, alone?

То есть вы никого никогда не видали?

You mean you've never seen anyone?”

— О нет, видеть-то вижу, — а все-таки я один.

“Oh no, as for seeing, I see people—and yet I am alone.”

— Что же, вы разве не говорите ни с кем?

“What, don't you talk to anyone then?”

— В строгом смысле, ни с кем.

“In the strict sense, to no one.”

— Да кто же вы такой, объяснитесь!

“Well, who are you then? Explain yourself!

Постойте, я догадываюсь: у вас, верно, есть бабушка, как и у меня.

Wait, I guess: you must have a grandmother, just like I do.

Она слепая и вот уже целую жизнь меня никуда не пускает, так что я почти разучилась совсем говорить.

She is blind, and for a whole lifetime now she hasn't let me go anywhere, so that I have almost completely forgotten how to speak.

А когда я нашалила тому назад года два, так она видит, что меня не удержишь, взяла призвала меня, да и пришпилила булавкой мое платье к своему — и так мы с тех пор и сидим по целым дням; она чулок вяжет, хоть и слепая; а я подле нее сиди, шей или книжку вслух ей читай — такой странный обычай, что вот уже два года пришпиленная…

And when I misbehaved about two years ago, she saw that I couldn't be kept in check, so she called me over and pinned my dress to hers with a pin—and so we've been sitting like that for days on end ever since; she knits a stocking, even though she's blind, and I have to sit beside her, sewing or reading a book aloud to her—such a strange habit, that I've been pinned for two years now…”

— Ах, боже мой, какое несчастье!

“Ah, my goodness, what a misfortune!

Да нет же, у меня нет такой бабушки.

But no, I don't have such a grandmother.”

— А коль нет, так как это вы можете дома сидеть?..

“And if you don't, then how can you sit at home?..”

— Послушайте, вы хотите знать, кто я таков?

“Listen, do you want to know who I am?”

— Ну, да, да!

“Well, yes, yes!”

— В строгом смысле слова?

“In the strict sense of the word?”

— В самом строгом смысле слова!

“In the very strictest sense of the word!”

— Извольте, я — тип.

“Very well, I am a type.”

— Тип, тип!

“A type, a type!

какой тип? — закричала девушка, захохотав так, как будто ей целый год не удавалось смеяться. — Да с вами превесело!

What kind of type?” the girl cried out, bursting into laughter as if she hadn't managed to laugh for a whole year. “Why, you are terribly amusing!

Смотрите: вот здесь есть скамейка; сядем!

Look: there's a bench right here; let's sit down!

Здесь никто не ходит, нас никто не услышит, и — начинайте же вашу историю!

Nobody walks here, nobody will hear us, and—begin your story then!

потому что, уж вы меня не уверите, у вас есть история, а вы только скрываетесь.

Because you certainly won't convince me; you do have a story, and you're just hiding it.

Во-первых, что это такое тип?

First of all, what is a type?”

— Тип?

“A type?

тип — это оригинал, это такой смешной человек! — отвечал я, сам расхохотавшись вслед за ее детским смехом. — Это такой характер.

A type is an original, it's such a funny person!” I replied, bursting out laughing myself after her childish laughter. “It's a particular kind of character.

Слушайте: знаете вы, что такое мечтатель?

Listen: do you know what a dreamer is?

— Мечтатель?

“A dreamer?

позвольте, да как не знать?

Allow me, why wouldn't I know?

я сама мечтатель!

I am a dreamer myself!

Иной раз сидишь подле бабушки и чего-чего в голову не войдет.

Sometimes you sit beside grandmother and what thoughts don't pop into your head!

Ну, вот и начнешь мечтать, да так раздумаешься — ну, просто за китайского принца выхожу… А ведь это в другой раз и хорошо — мечтать!

Well, so you begin dreaming, and you get so carried away in thought—why, I'm practically marrying a Chinese prince… And yet at other times it's good to dream!

Нет, впрочем, бог знает!

No, though, goodness knows!

Особенно если есть и без этого о чем думать, — прибавила девушка на этот раз довольно серьезно.

Especially if even without that there is something to think about,” the girl added this time quite seriously.

— Превосходно!

“Excellent!

Уж коли раз вы выходили за богдыхана китайского, так, стало быть, совершенно поймете меня.

If you have already been married to a Chinese emperor, then, consequently, you will understand me completely.

Ну, слушайте … Но позвольте: ведь я еще не знаю, как вас зовут?

Well, listen… But allow me: I still don't know what your name is?”

— Наконец-то!

“At long last!

вот рано вспомнили!

You remembered early enough!”

— Ах, боже мой!

“Ah, my goodness!

да мне и на ум не пришло, мне было и так хорошо…

Why, it didn't even enter my head, I was feeling so good as it was…”

— Меня зовут — Настенька.

“My name is Nastenka.”

— Настенька!

“Nastenka!

и только?

And that's all?”

— Только!

“That's all!

да неужели вам мало, ненасытный вы этакой!

Is that really not enough for you, you insatiable person!”

— Мало ли?

“Is it not enough?

Много, много, напротив, очень много, Настенька, добренькая вы девушка, коли с первого разу вы для меня стали Настенькой!

Much, much—on the contrary, very much, Nastenka, you kind girl, if from the very first moment you became Nastenka to me!”

— То-то же!

“That's more like it!

ну!

Well!”

— Ну, вот, Настенька, слушайте-ка, какая тут выходит смешная история.

“Well, there, Nastenka, listen to what a funny story turns out here.”

Я уселся подле нее, принял педантски-серьезную позу и начал словно по-писаному:

I sat down beside her, assumed a pedantically serious pose, and began as if reading from a script:

— Есть, Настенька, если вы того не знаете, есть в Петербурге довольно странные уголки.

“There are, Nastenka—if you do not know it—quite strange corners in Petersburg.

В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих углов, и светит на все иным, особенным светом.

Into these places there seems to shine not the same sun that shines for all the rest of Petersburg's people, but some other, new sun, as if specially ordered for these corners, shining upon everything with a different, peculiar light.

В этих углах, милая Настенька, выживается как будто совсем другая жизнь, не похожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время.

In these corners, my dear Nastenka, there seems to be lived quite another life, unlike the one that boils around us, but such a life as might exist in some far-off unknown kingdom, and not here among us, in our most serious of serious times.

Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо-идеального и вместе с тем (увы, Настенька!)

Now this very life is a mixture of something purely fantastic, passionately ideal, and at the same time (alas, Nastenka!)

тускло-прозаичного и обыкновенного, чтоб не сказать: до невероятности пошлого.

dull, prosaic, and ordinary, not to say unbelievably vulgar.”

— Фу!

“Phew!

господи боже мой!

Good heavens!

какое предисловие!

What a preface!

Что же это я такое услышу?

What on earth am I going to hear?”

— Услышите вы, Настенька (мне кажется, я никогда не устану называть вас Настенькой), услышите вы, что в этих углах проживают странные люди — мечтатели.

“You will hear, Nastenka (I feel as though I shall never tire of calling you Nastenka), you will hear that in these corners there dwell strange people—dreamers.

Мечтатель — если нужно его подробное определение — не человек, а, знаете, какое-то существо среднего рода.

A dreamer—if a detailed definition of him is needed—is not a person, but, you know, a creature of the neuter gender.

Селится он большею частию где-нибудь в неприступном углу, как будто таится в нем даже от дневного света, и уж если заберется к себе, то так и прирастет к своему углу, как улитка, или, по крайней мере, он очень похож в этом отношении на то занимательное животное, которое и животное и дом вместе, которое называется черепахой.

He settles for the most part somewhere in an inaccessible corner, as though hiding in it even from the daylight, and once he gets into his place, he grows to his corner just like a snail, or at least he is very similar in this respect to that interesting creature that is both animal and house together, which is called a tortoise.

Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены, выкрашенные непременно зеленою краскою, закоптелые, унылые и непозволительно обкуренные?

Why do you think he loves his four walls so much, always painted green, soot-stained, dreary, and unpardonably smoky?

Зачем этот смешной господин, когда его приходит навестить кто-нибудь из его редких знакомых (а кончает он тем, что знакомые у него все переводятся), зачем этот смешной человек встречает его, так сконфузившись, так изменившись в лице и в таком замешательстве, как будто он только что сделал в своих четырех стенах преступление, как будто он фабриковал фальшивые бумажки или какие-нибудь стишки для отсылки в журнал при анонимном письме, в котором обозначается, что настоящий поэт уже умер и что друг его считает священным долгом опубликовать его вирши?

Why does this ridiculous gentleman, when one of his rare acquaintances comes to visit him (and he ends up with no acquaintances left at all), why does this ridiculous man meet him so flustered, so changed in countenance, and in such confusion, as if he had just committed a crime within his four walls, as if he were forging counterfeit banknotes or writing some doggerel to send to a journal with an anonymous letter stating that the real poet is already dead and that his friend considers it a sacred duty to publish his verses?

Отчего, скажите мне, Настенька, разговор так не вяжется у этих двух собеседников?

Why is it, tell me, Nastenka, that the conversation goes so awkwardly between these two speakers?

отчего ни смех, ни какое-нибудь бойкое словцо не слетает с языка внезапно вошедшего и озадаченного приятеля, который в другом случае очень любит и смех, и бойкое словцо, и разговоры о прекрасном поле, и другие веселые темы?

Why is it that neither laughter nor a lively word slips from the tongue of the suddenly entering and bewildered friend, who on other occasions loves laughter, a lively word, talk about the fair sex, and other cheerful topics?

Отчего же, наконец, этот приятель, вероятно недавний знакомый, и при первом визите, — потому что второго в таком случае уже не будет и приятель другой раз не придет, — отчего сам приятель так конфузится, так костенеет, при всем своем остроумии (если только оно есть у него), глядя на опрокинутое лицо хозяина, который в свою очередь уже совсем успел потеряться и сбиться с последнего толка после исполинских, но тщетных усилий разгладить и упестрить разговор, показать и с своей стороны знание светскости, тоже заговорить о прекрасном поле и хоть такою покорностию понравится бедному, не туда попавшему человеку, который ошибкою пришел к нему в гости?

Why, finally, does this friend—likely a recent acquaintance, making his first visit, for there won't be a second one in such a case and the friend won't come another time—why does the friend himself grow so embarrassed, so frozen, despite all his wit (if he has any at all), looking at the distraught face of the host, who in his turn has already completely lost his head and lost all sense after colossal but futile efforts to smooth over and enliven the conversation, to show on his part a knowledge of good manners, to speak also of the fair sex, and by such submission at least to please the poor, displaced man who came to visit him by mistake?

Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро уходит, внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало, и кое-как высвобождает свою руку из жарких пожатий хозяина, всячески старающегося показать свое раскаяние и поправить потерянное?

Why, at last, does the guest suddenly grab his hat and hurry off, suddenly remembering some most urgent business that never existed, and somehow manage to free his hand from the warm handshakes of the host, who tries in every way to show his repentance and repair what was lost?

Отчего уходящий приятель хохочет, выйдя за дверь, тут же дает самому себе слово никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак в сущности и превосходнейший малый, и в то же время никак не может отказать своему воображению в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом, физиономию своего недавнего собеседника во все время свидания с видом того несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети, вероломно захватив его в плен, сконфузили в прах, который забился наконец от них под стул, в темноту, и там целый час на досуге принужден ощетиниваться, отфыркиваться и мыть свое обиженное рыльце обеими лапами и долго еще после того враждебно взирать на природу и жизнь и даже на подачку с господского обеда, припасенную для него сострадательною ключницею?

Why does the departing friend burst out laughing once outside the door, give himself his word right then and there never to visit this eccentric again—though this eccentric is in truth a most excellent fellow—and at the same time cannot deny his imagination the little whim of comparing, if only remotely, the face of his recent host during the whole meeting with the look of that unfortunate little kitten crumpled, frightened, and insulted in every way by children who treacherously captured it, utterly embarrassed it, until at last it crawled under a chair into the darkness, where for a whole hour at leisure it is forced to bristle, spit, and wash its offended little face with both paws, and long after that look hostilley upon nature, life, and even the tidbit from the master's dinner set aside for it by a compassionate housekeeper?”

— Послушайте, — перебила Настенька, которая все время слушала меня в удивлении, открыв глаза и ротик, — послушайте: я совершенно не знаю, отчего все это произошло и почему именно вы мне предлагаете такие смешные вопросы; но что я знаю наверное, так то, что все эти приключения случились непременно с вами, от слова до слова.

“Listen,” interrupted Nastenka, who had been listening to me all the while in wonder, with her eyes and little mouth wide open, “listen: I don't know at all why all this happened or why you are asking me such funny questions; but what I know for certain is that all these adventures happened to you without fail, word for word.”

— Без сомнения, — отвечал я с самою серьезной миной.

“Without a doubt,” I answered with the most serious expression.

— Ну, коли без сомнения, так продолжайте, — ответила Настенька, — потому что мне очень хочется знать, чем это кончится.

“Well, if without a doubt, then go on,” replied Nastenka, “because I want very much to know how it will end.”

— Вы хотите знать, Настенька, что такое делал в своем углу наш герой, или, лучше сказать, я, потому что герой всего дела — я, своей собственной скромной особой; вы хотите знать, отчего я так переполошился и потерялся на целый день от неожиданного визита приятеля?

“You want to know, Nastenka, what our hero was doing in his corner, or rather I, because the hero of the whole matter is I, in my own humble person; you want to know why I was so alarmed and thrown off balance for a whole day by the unexpected visit of a friend?

Вы хотите знать, отчего я так вспорхнулся, так покраснел, когда отворили дверь в мою комнату, почему я не умел принять гостя и так постыдно погиб под тяжестью собственного гостеприимства?

You want to know why I fluttered up so, why I turned so red when the door to my room opened, why I didn't know how to receive a guest, and perished so shamefully under the weight of my own hospitality?”

— Ну да, да! — отвечала Настенька, — в этом и дело.

“Well yes, yes!” replied Nastenka, “that's just the point.

Послушайте: вы прекрасно рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так прекрасно?

Listen: you tell it wonderfully, but couldn't you tell it somehow less wonderfully?

А то вы говорите, точно книгу читаете.

Otherwise you speak just as if you were reading a book.”

— Настенька! — отвечал я важным и строгим голосом, едва удерживаясь от смеха, — милая Настенька, я знаю, что я рассказываю прекрасно, но — виноват, иначе я рассказывать не умею.

“Nastenka!” I replied in an important and stern voice, hardly holding back my laughter, “dear Nastenka, I know that I tell it wonderfully, but—forgive me—I do not know how to tell it any other way.

Теперь, милая Настенька, теперь я похож на дух царя Соломона, который был тысячу лет в кубышке, под семью печатями, и с которого наконец сняли все эти семь печатей.

Now, dear Nastenka, now I am like the spirit of King Solomon, which was sealed in a jar for a thousand years under seven seals, and from which all seven seals have at last been removed.

Теперь, милая Настенька, когда мы сошлись опять после такой долгой разлуки, — потому что я вас давно уже знал, Настенька, потому что я уже давно кого-то искал, а это знак, что я искал именно вас и что нам было суждено теперь свидеться, — теперь в моей голове открылись тысячи клапанов, и я должен пролиться рекою слов, не то я задохнусь.

Now, dear Nastenka, when we have come together again after such a long separation—for I have known you a long time already, Nastenka, because I have long been seeking someone, and that is a sign that I was seeking precisely you and that we were destined to meet now—now thousands of valves have opened in my head, and I must pour forth in a river of words, or else I shall suffocate.

Итак, прошу не перебивать меня, Настенька, а слушать покорно и послушно; иначе — я замолчу.

And so, I beg you not to interrupt me, Nastenka, but to listen submissively and obediently; otherwise—I shall fall silent.”

— Ни-ни-ни!

“No, no, no!

никак!

By no means!

говорите!

Speak!

Теперь я не скажу ни слова.

Now I won't say a single word.”

— Продолжаю: есть, друг мой Настенька, в моем дне один час, который я чрезвычайно люблю.

“I continue: there is, my friend Nastenka, one hour in my day that I love exceedingly.

Это тот самый час, когда кончаются почти всякие дела, должности и обязательства и все спешат по домам пообедать, прилечь отдохнуть и тут же, в дороге, изобретают и другие веселые темы, касающиеся вечера, ночи и всего остающегося свободного времени.

It is that very hour when almost all affairs, duties, and obligations come to an end, and everyone hurries home to dine, lie down to rest, and right there on the way invent other pleasant topics regarding the evening, the night, and all the remaining free time.

В этот час и наш герой, — потому что уж позвольте мне, Настенька, рассказывать в третьем лице, затем что в первом лице все это ужасно стыдно рассказывать, — итак, в этот час и наш герой, который тоже был не без дела, шагает за прочими.

At this hour our hero, too—for pray allow me, Nastenka, to tell the story in the third person, since in the first person all this is terribly embarrassing to tell—and so, at this hour our hero, who also was not without work, strides along behind the others.

Но странное чувство удовольствия играет на его бледном, как будто несколько измятом лице.

But a strange feeling of pleasure plays upon his pale, as if somewhat crumpled face.

Неравнодушно смотрит он на вечернюю зарю, которая медленно гаснет на холодном петербургском небе.

Not with indifference does he look upon the evening sunset, which slowly fades in the cold Petersburg sky.

Когда я говорю — смотрит, так я лгу: он не смотрит, но созерцает как-то безотчетно, как будто усталый или занятый в то же время каким-нибудь другим, более интересным предметом, так что разве только мельком, почти невольно, может уделить время на все окружающее.

When I say 'looks,' I am lying: he does not look, but contemplates somehow unconsciously, as though tired or occupied at the same time with some other, more interesting subject, so that only at a glance, almost involuntarily, can he spare time for everything around him.

Он доволен, потому что покончил до завтра с досадными для него делами, и рад, как школьник, которого выпустили с классной скамьи к любимым играм и шалостям.

He is content, because he has finished until tomorrow with affairs troublesome to him, and glad as a schoolboy released from his desk to his favorite games and pranks.

Посмотрите на него сбоку, Настенька: вы тотчас увидите, что радостное чувство уже счастливо подействовало на его слабые нервы и болезненно раздраженную фантазию.

Look at him from the side, Nastenka: you will see at once that the joyful feeling has already blissfully affected his weak nerves and morbidly excited imagination.

Вот он о чем-то задумался… Вы думаете, об обеде?

Now he has fallen into thought about something… Do you think about dinner?

о сегодняшнем вечере?

About tonight?

На что он так смотрит?

What is he looking at so intently?

На этого ли господина солидной наружности, который так картинно поклонился даме, прокатившейся мимо него на резвоногих конях в блестящей карете?

At this gentleman of respectable appearance, who bowed so picturesquely to the lady driving past him on swift horses in a brilliant carriage?

Нет, Настенька, что ему теперь до всей этой мелочи!

No, Nastenka, what does he care now for all these trifles!

Он теперь уже богат своею особенною жизнью; он как-то вдруг стал богатым, и прощальный луч потухающего солнца не напрасно так весело сверкнул перед ним и вызвал из согретого сердца целый рой впечатлений.

He is rich now with his own special life; he has somehow suddenly become rich, and the parting beam of the setting sun shone so gaily before him for good reason, summoning forth from his warmed heart a whole swarm of impressions.

Теперь он едва замечает ту дорогу, на которой прежде самая мелкая мелочь могла поразить его.

Now he hardly notices the road on which before the slightest trifle might have struck him.

Теперь «богиня фантазия» (если вы читали Жуковского, милая Настенька) уже заткала прихотливою рукою свою золотую основу и пошла развивать перед ним узоры небывалой, причудливой жизни — и, кто знает, может, перенесла его прихотливой рукою на седьмое хрустальное небо с превосходного гранитного тротуара, по которому он идет восвояси.

Now the “goddess Fancy” (if you have read Zhukovsky, dear Nastenka) has already woven with a whimsical hand her golden warp and begun unfolding before him patterns of an unheard-of, wondrous life—and, who knows, perhaps carried him off with whimsical hand to the seventh crystal heaven from the excellent granite pavement along which he is walking home.

Попробуйте остановить его теперь, спросите его вдруг: где он теперь стоит, по каким улицам шел? — он наверно бы ничего не припомнил, ни того, где ходил, ни того, где стоял теперь, и, покраснев с досады, непременно солгал бы что-нибудь для спасения приличий.

Try to stop him now, ask him suddenly: where is he standing now, through what streets did he walk?—he certainly would remember nothing, neither where he walked nor where he was standing now, and, blushing with annoyance, would surely tell a lie just to save appearances.

Вот почему он так вздрогнул, чуть не закричал и с испугом огляделся кругом, когда одна очень почтенная старушка учтиво остановила его посреди тротуара и стала расспрашивать его о дороге, которую она потеряла.

That is why he started so, almost cried out, and looked around in alarm when a very respectable old lady politely stopped him in the middle of the sidewalk and began asking him about the way she had lost.

Нахмурясь с досады, шагает он дальше, едва замечая, что не один прохожий улыбнулся, на него глядя, и обратился ему вслед и что какая-нибудь маленькая девочка, боязливо уступившая ему дорогу, громко засмеялась, посмотрев во все глаза на его широкую созерцательную улыбку и жесты руками.

Frowning with annoyance, he strides on, hardly noticing that more than one passerby smiled looking at him and turned to look after him, and that some little girl, timidly giving way to him, laughed aloud, gazing with all her eyes at his broad, contemplative smile and gestures with his hands.

Но все та же фантазия подхватила на своем игривом полете и старушку, и любопытных прохожих, и смеющуюся девочку, и мужичков, которые тут же вечеряют на своих барках, запрудивших Фонтанку (положим, в это время по ней проходил наш герой), заткала шаловливо всех и все в свою канву, как мух в паутину, и с новым приобретением чудак уже вошел к себе в отрадную норку, уже сел за обед, уже давно отобедал и очнулся только тогда, когда задумчивая и вечно печальная Матрена, которая ему прислуживает, уже все прибрала со стола и подала ему трубку, очнулся и с удивлением вспомнил, что он уже совсем пообедал, решительно проглядев, как это сделалось.

But that very same fancy caught up on its playful flight the old lady, the curious passersby, the laughing girl, and the peasants having their supper right there on their barges crowding the Fontanka (supposing our hero was passing by it at that moment), mischievously weaving everyone and everything into its canvas like flies into a spiderweb, and with this new acquisition the eccentric fellow entered his cozy burrow, sat down to dinner, finished dining long ago, and came to his senses only when pensive and ever-mournful Matryona, who waits on him, had already cleared everything off the table and handed him his pipe—he came to his senses and remembered with surprise that he had finished dinner completely, having utterly missed how it happened.

В комнате потемнело; на душе его пусто и грустно; целое царство мечтаний рушилось вокруг него, рушилось без следа, без шума и треска, пронеслось, как сновидение, а он и сам не помнит, что ему грезилось.

It has grown dark in the room; in his soul it is empty and sad; a whole kingdom of dreams has collapsed around him, collapsed without a trace, without noise or crash, passed by like a vision, and he himself does not remember what he was dreaming.

Но какое-то темное ощущение, от которого слегка заныла и волнуется грудь его, какое-то новое желание соблазнительно щекочет и раздражает его фантазию и незаметно сзывает целый рой новых призраков.

But some dark sensation, from which his chest slightly aches and throbs, some new desire tantalizingly tickles and excites his imagination, imperceptibly summoning a whole swarm of new phantoms.

В маленькой комнате царствует тишина; уединение и лень нежат воображение; оно воспламеняется слегка, слегка закипает, как вода в кофейнике старой Матрены, которая безмятежно возится рядом, в кухне, стряпая свой кухарочный кофе.

Silence reigns in the small room; solitude and idleness pamper the imagination; it inflames slightly, simmers slightly like the water in old Matryona's pot, who serenity busies herself nearby in the kitchen, brewing her cook's coffee.

Вот оно уже слегка прорывается вспышками, вот уже и книга, взятая без цели и наудачу, выпадает из рук моего мечтателя, не дошедшего и до третьей страницы.

Now it already breaks through in slight flashes, now a book taken up without aim and at random falls from the hands of my dreamer, who hasn't even reached the third page.

Воображение его снова настроено, возбуждено, и вдруг опять новый мир, новая, очаровательная жизнь блеснула перед ним в блестящей своей перспективе.

His imagination is tuned again, excited, and suddenly once more a new world, a new, enchanting life gleams before him in its brilliant perspective.

Новый сон — новое счастие!

A new dream—a new happiness!

Новый прием утонченного, сладострастного яда!

A new dose of subtle, voluptuous poison!

О, что ему в нашей действительной жизни!

Oh, what does he care for our real life!

На его подкупленный взгляд, мы с вами, Настенька, живем так лениво, медленно, вяло; на его взгляд, мы все так недовольны нашею судьбою, так томимся нашею жизнью!

To his biased eyes, you and I, Nastenka, live so sluggishly, slowly, languidly; to his eyes, we are all so dissatisfied with our fate, so weary of our life!

Да и вправду, смотрите, в самом деле, как на первый взгляд все между нами холодно, угрюмо, точно сердито…

And indeed, look, really, how at first glance everything between us is cold, gloomy, as if angry…

«Бедные!»

“Poor things!”

— думает мой мечтатель.

thinks my dreamer.

Да и не диво, что думает!

And small wonder that he thinks so!

Посмотрите на эти волшебные призраки, которые так очаровательно, так прихотливо, так безбрежно и широко слагаются перед ним в такой волшебной, одушевленной картине, где на первом плане, первым лицом, уж конечно, он сам, наш мечтатель, своею дорогою особою.

Look at these magical phantoms that take shape before him so enchantingly, so whimsically, so endlessly and broadly in such a magical, animated picture, where in the foreground, as the central figure, is of course himself, our dreamer, in his own precious person.

Посмотрите, какие разнообразные приключения, какой бесконечный рой восторженных грез.

Look what diverse adventures, what an endless swarm of ecstatic dreams.

Вы спросите, может быть, о чем он мечтает?

You will ask, perhaps, what does he dream of?

К чему это спрашивать!

Why ask that!

да обо всем… об роли поэта, сначала не признанного, а потом увенчанного; о дружбе с Гофманом; Варфоломеевская ночь, Диана Вернон, геройская роль при взятии Казани Иваном Васильевичем, Клара Мовбрай, Евфия Денс, собор прелатов и Гус перед ними, восстание мертвецов в Роберте (помните музыку?

Why, of everything… of the role of a poet, unacknowledged at first and then crowned with glory; of friendship with Hoffmann; St. Bartholomew's Night; Diana Vernon; the heroic role at the taking of Kazan by Ivan the Terrible; Clara Mowbray; Effie Deans; the council of prelates and Huss before them; the rising of the dead in Robert (remember the music?

кладбищем пахнет!), Минна и Бренда, сражение при Березине, чтение поэмы у графини В-й-Д-й, Дантон, Клеопатра e i suoi amanti, [1] домик в Коломне, свой уголок, а подле милое создание, которое слушает вас в зимний вечер, раскрыв ротик и глазки, как слушаете вы теперь меня, мой маленький ангельчик… Нет, Настенька, что ему, что ему, сладострастному ленивцу, в той жизни, в которую нам так хочется с вами?

it smells of the graveyard!); Minna and Brenda; the Battle of Berezina; reading a poem at Countess V-ya-D-ya's; Danton; Cleopatra and her lovers; the little house in Kolomna; a corner of his own, and beside him a dear creature who listens to you on a winter evening with her little mouth and eyes open, as you are listening to me now, my little angel… No, Nastenka, what does he care, what does he care, voluptuous sluggard that he is, for that life which you and I desire so much?

он думает, что это бедная, жалкая жизнь, не предугадывая, что и для него, может быть, когда-нибудь пробьет грустный час, когда он за один день этой жалкой жизни отдаст все свои фантастические годы, и еще не за радость, не за счастие отдаст, и выбирать не захочет в тот час грусти, раскаяния и невозбранного горя.

he thinks that this is a poor, pitiful life, without foreseeing that for him too, perhaps, a sad hour will one day strike when for a single day of this pitiful life he would give all his fantastic years, and give them up not even for joy, nor for happiness, and would not care to choose in that hour of sadness, repentance, and unbridled grief.

Но покамест еще не настало оно, это грозное время, — он ничего не желает, потому что он выше желаний, потому что с ним все, потому что он пресыщен, потому что он сам художник своей жизни и творит ее себе каждый час по новому произволу.

But as long as it has not yet arrived, this terrible time—he desires nothing, because he is above desires, because he has everything, because he is satiated, because he himself is the artist of his life and creates it for himself every hour according to a new whim.

И ведь так легко, так натурально создается этот сказочный, фантастический мир!

And indeed, so easily, so naturally is this fairytale, fantastic world created!

Как будто и впрямь все это не призрак!

As if all this really were not a ghost!

Право, верить готов в иную минуту, что вся эта жизнь не возбуждения чувства, не мираж, не обман воображения, а что это и впрямь действительное, настоящее, сущее!

Really, at times one is ready to believe that all this life is not a stimulation of feelings, not a mirage, not a deception of the imagination, but that it is indeed actual, real, existing!

Отчего ж, скажите, Настенька, отчего же в такие минуты стесняется дух?

Why then, tell me, Nastenka, why in such moments is the spirit constrained?

отчего же каким-то волшебством, по какому-то неведомому произволу ускоряется пульс, брызжут слезы из глаз мечтателя, горят его бледные, увлаженные щеки и такой неотразимой отрадой наполняется все существование его?

why, by some magic, by some unknown whim, does the pulse quicken, do tears gush from the dreamer's eyes, do his pale, moistened cheeks burn, and his whole existence fill with such irresistible delight?

Отчего же целые бессонные ночи проходят как один миг, в неистощимом веселии и счастии, и когда заря блеснет розовым лучом в окна и рассвет осветит угрюмую комнату своим сомнительным фантастическим светом, как у нас, в Петербурге, наш мечтатель, утомленный, измученный, бросается на постель и засыпает в замираниях от восторга своего болезненно-потрясенного духа и с такою томительно-сладкою болью в сердце?

Why do whole sleepless nights pass like a single moment in inexhaustible cheerfulness and happiness, and when the dawn flashes a rosy beam into the windows and the daybreak illuminates the gloomy room with its dubious, fantastic light, as here in Petersburg, our dreamer, weary, exhausted, throws himself on the bed and falls asleep fainting with ecstasy from his morbidly shaken spirit and with such a languidly sweet pain in his heart?

Да, Настенька, обманешься и невольно вчуже поверишь, что страсть настоящая, истинная волнует душу его, невольно поверишь, что есть живое, осязаемое в его бесплотных грезах!

Yes, Nastenka, you will deceive yourself and involuntarily believe from afar that a real, true passion moves his soul; you will involuntarily believe that there is something living, tangible in his disembodied dreams!

И ведь какой обман — вот, например, любовь сошла в его грудь со всею неистощимою радостью, со всеми томительными мучениями… Только взгляните на него и убедитесь!

And what a deception it is—here, for example, love has descended into his chest with all its inexhaustible joy, with all its languid torments… Just look at him and be convinced!

Верите ли вы, на него глядя, милая Настенька, что действительно он никогда не знал той, которую он так любил в своем исступленном мечтании?

Would you believe, looking at him, dear Nastenka, that in truth he never knew her whom he loved so in his frenzied dreaming?

Неужели он только и видел ее в одних обольстительных призраках и только лишь снилась ему эта страсть?

Could he really have seen her only in seductive phantoms, and was this passion merely a dream to him?

Неужели и впрямь не прошли они рука в руку столько годов своей жизни — одни, вдвоем, отбросив весь мир и соединив каждый свой мир, свою жизнь с жизнью друга?

Could they really not have walked hand in hand for so many years of their life—alone, the two of them, casting aside the whole world and connecting each their world, their life with the life of their friend?

Неужели не она, в поздний час, когда настала разлука, не она лежала, рыдая и тоскуя, на груди его, не слыша бури, разыгравшейся под суровым небом, не слыша ветра, который срывал и уносил слезы с черных ресниц ее?

Was it really not she who, at a late hour when separation came, lay weeping and longing on his chest, unheard of the storm raging under the harsh sky, unheard of the wind that tore away and carried off the tears from her dark eyelashes?

Неужели все это была мечта — и этот сад, унылый, заброшенный и дикий, с дорожками, заросшими мхом, уединенный, угрюмый, где они так часто ходили вдвоем, надеялись, тосковали, любили, любили друг друга так долго, «так долго и нежно»!

Was all this really a dream—and this garden, dismal, abandoned, and wild, with paths overgrown with moss, secluded, gloomy, where they so often walked together, hoped, longed, loved, loved each other so long, “so long and tenderly”!

И этот странный, прадедовский дом, в котором жила она столько времени уединенно и грустно с старым, угрюмым мужем, вечно молчаливым и желчным, пугавшим их, робких, как детей, уныло и боязливо таивших друг от друга любовь свою?

And this strange ancestral house where she lived for so long in solitude and sadness with an old, gloomy husband, ever silent and bilious, who frightened them, timid as children, dolefully and fearfully hiding their love from each other?

Как они мучились, как боялись они, как невинна, чиста была их любовь и как (уж разумеется, Настенька) злы были люди!

How they suffered, how afraid they were, how innocent, pure was their love, and how (of course, Nastenka) evil people were!

И, боже мой, неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим небом, полуденным, жарким, в дивном вечном городе, в блеске бала, при громе музыки, в палаццо (непременно в палаццо), потонувшем в море огней, на этом балконе, увитом миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла свою маску и, прошептав:

And, my God, was it really not her he met afterwards, far from the shores of his homeland, under a foreign, southern, hot sky, in the wondrous Eternal City, amid the brilliance of a ball, to the thunder of music, in a palazzo (by all means in a palazzo) drowned in a sea of lights, on that balcony entwined with myrtle and roses, where she, recognizing him, so hastily removed her mask and, whispering:

«Я свободна», задрожав, бросилась в его объятия, и вскрикнув от восторга, прижавшись друг к другу, они в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и старика, и мрачный сад в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним страстным поцелуем, она вырывалась из занемевших в отчаянной муке объятий его… О, согласитесь, Настенька, что вспорхнешься, смутишься и покраснеешь, как школьник, только что запихавший в карман украденное из соседнего сада яблоко, когда какой-нибудь длинный, здоровый парень, весельчак и балагур, ваш незваный приятель, отворит вашу дверь и крикнет, как будто ничего не бывало:

“I am free,” trembling, threw herself into his arms, and crying out with delight, pressed against each other, they forgot in a single moment both grief, and separation, and all torments, and the gloomy house, and the old man, and the somber garden in their distant homeland, and the bench on which, with a last passionate kiss, she tore herself from his arms numb with desperate agony… Oh, agree, Nastenka, that you startle, grow embarrassed, and blush like a schoolboy who has just stuffed an apple stolen from a neighbor's garden into his pocket, when some tall, hearty fellow, jovial and merry-making, your uninvited friend, opens your door and shouts out as if nothing had happened:

«А я, брат, сию минуту из Павловска!»

“Why, my friend, I've just this minute come from Pavlovsk!”

Боже мой!

My God!

старый граф умер, настает неизреченное счастие, — тут люди приезжают из Павловска!

the old count has died, unspeakable happiness is arriving—and right then people arrive from Pavlovsk!

Я патетически замолчал, кончив мои патетические возгласы.

I fell silent pathetically, having finished my pathetic exclamations.

Помню, что мне ужасно хотелось как-нибудь через силу захохотать, потому что я уже чувствовал, что во мне зашевелился какой-то враждебный бесенок, что мне уже начинало захватывать горло, подергивать подбородок и что все более и более влажнели глаза мои… Я ожидал, что Настенька, которая слушала меня, открыв свои умные глазки, захохочет всем своим детским, неудержимо веселым смехом, и уже раскаивался, что зашел далеко, что напрасно рассказал то, что уже давно накипело в моем сердце, о чем я мог говорить как по-писаному, потому что уже давно приготовил я над самим собой приговор, и теперь не удержался, чтоб не прочесть его, признаться, не ожидая, что меня поймут; но, к удивлению моему, она промолчала, погодя немного слегка пожала мне руку и с каким-то робким участием спросила:

I remember that I wanted dreadfully to force out a loud laugh somehow, because I already felt that a hostile little demon was stirring within me, that my throat was already beginning to tighten, my chin to twitch, and my eyes were growing wetter and wetter… I expected that Nastenka, who had been listening to me with her clever little eyes wide open, would burst into all her childish, irrepressibly merry laughter, and I was already repenting that I had gone too far, that I had needlessly told what had long been boiling in my heart, about which I could speak as if reading from a book, because I had long ago prepared a sentence upon myself, and now could not refrain from reading it, confessing, without expecting to be understood; but to my surprise she remained silent, and after a little while lightly squeezed my hand and asked with a kind of timid sympathy:

— Неужели и в самом деле вы так прожили всю свою жизнь?

“Have you really lived your whole life like that?”

— Всю жизнь, Настенька, — отвечал я, — всю жизнь, и, кажется, так и окончу!

“My whole life, Nastenka,” I answered, “my whole life, and I think that is how I shall end it!”

— Нет, этого нельзя, — сказала она беспокойно, — этого не будет; этак, пожалуй, и я проживу всю жизнь подле бабушки.

“No, that cannot be,” she said uneasily, “that will not happen; at this rate, I might end up spending my whole life beside grandmother, too.

Послушайте, знаете ли, что это вовсе нехорошо так жить?

Listen, do you know that it is not good at all to live like this?”

— Знаю, Настенька, знаю! — вскричал я, не удерживая более своего чувства. — И теперь знаю больше, чем когда-нибудь, что я даром потерял все свои лучшие годы!

“I know, Nastenka, I know!” I cried out, no longer holding back my feelings. “And now I know more than ever that I have wasted all my best years for nothing!

Теперь это я знаю, и чувствую больнее от такого сознания, потому что сам бог послал мне вас, моего доброго ангела, чтоб сказать мне это и доказать.

Now I know this, and I feel it all the more painfully from such awareness, because God Himself sent me you, my good angel, to tell me this and to prove it.

Теперь, когда я сижу подле вас и говорю с вами, мне уж и страшно подумать о будущем, потому что в будущем — опять одиночество, опять эта затхлая, ненужная жизнь; и о чем мечтать будет мне, когда я уже наяву подле вас был так счастлив!

Now, as I sit beside you and talk with you, I am already frightened to think of the future, because in the future there is solitude again, again this musty, useless life; and what will I have left to dream about when I was already so happy in reality beside you!

О, будьте благословенны, вы, милая девушка, за то, что не отвергли меня с первого раза, за то, что уже я могу сказать, что я жил хоть два вечера в моей жизни!

Oh, bless you, dear girl, for not rejecting me from the very start, for the fact that I can now say that I have lived at least two evenings in my life!”

— Ох, нет, нет! — закричала Настенька, и слезинки заблистали на глазах ее, — нет, так не будет больше; мы так не расстанемся!

“Oh, no, no!” cried Nastenka, and small tears glittered in her eyes. “No, it won't be like that anymore; we shall not part like this!

Что такое два вечера!

What are two evenings!”

— Ох, Настенька, Настенька!

“Oh, Nastenka, Nastenka!

знаете ли, как надолго вы помирили меня с самим собою?

do you know for how long you have reconciled me with myself?

знаете ли, что уже я теперь не буду о себе думать так худо, как думал в иные минуты?

do you know that I shall no longer think as poorly of myself as I did at times?

Знаете ли, что уже я, может быть, не буду более тосковать о том, что сделал преступление и грех в моей жизни, потому что такая жизнь есть преступление и грех?

Do you know that perhaps I shall no longer grieve over having committed a crime and a sin in my life, because such a life is a crime and a sin?

И не думайте, чтоб я вам преувеличивал что-нибудь, ради бога, не думайте этого, Настенька, потому что на меня иногда находят минуты такой тоски, такой тоски… Потому что мне уже начинает казаться в эти минуты, что я никогда не способен начать жить настоящею жизнию; потому что мне уже казалось, что я потерял всякий такт, всякое чутье в настоящем, действительном; потому что, наконец, я проклинал сам себя; потому что после моих фантастических ночей на меня уже находят минуты отрезвления, которые ужасны!

And do not think that I am exaggerating anything to you, for God's sake, do not think that, Nastenka, because at times moments of such anguish come upon me, such anguish… Because it already begins to seem to me in those moments that I am never capable of beginning to live a real life; because it already seemed to me that I had lost all tact, all sense for what is real and actual; because, finally, I cursed myself; because after my fantastic nights moments of sobering come upon me that are terrible!

Между тем слышишь, как кругом тебя гремит и кружится в жизненном вихре людская толпа, слышишь, видишь, как живут люди, — живут наяву, видишь, что жизнь для них не заказана, что их жизнь не разлетится, как сон, как видение, что их жизнь вечно обновляющаяся, вечно юная и ни один час ее непохож на другой, тогда как уныла и до пошлости однообразна пугливая фантазия, раба тени, идеи, раба первого облака, которое внезапно застелет солнце и сожмет тоскою настоящее петербургское сердце, которое так дорожит своим солнцем, — а уж в тоске какая фантазия!

Meanwhile, you hear how around you the crowd of people thunders and whirls in the vortex of life, you hear, you see how people live—they live in reality, you see that life is not forbidden to them, that their life will not fly apart like a dream, like a vision, that their life is eternally renewing itself, eternally young, and not a single hour of it is like another, whereas dreary and to the point of vulgarity monotonous is the fearful fancy, the slave of a shadow, of an idea, the slave of the first cloud that suddenly covers the sun and grips with anguish a true Petersburg heart that so treasures its sun—and once in anguish, what kind of fancy can there be!

Чувствуешь, что она наконец устает, истощается в вечном напряжении, эта неистощимая фантазия, потому что ведь мужаешь, выживаешь из прежних своих идеалов: они разбиваются в пыль, в обломки; если ж нет другой жизни, так приходится строить ее из этих же обломков.

You feel that it grows weary at last, wears itself out in eternal strain, this inexhaustible fancy, because after all you mature, you outgrow your former ideals: they shatter into dust, into fragments; and if there is no other life, then one has to build it out of these very same fragments.

А между тем чего-то другого просит и хочет душа!

And meanwhile the soul asks for and desires something else!

И напрасно мечтатель роется, как в золе, в своих старых мечтаниях, ища в этой золе хоть какой-нибудь искорки, чтоб раздуть ее, возобновленным огнем пригреть похолодевшее сердце и воскресить в нем снова все, что было прежде так мило, что трогало душу, что кипятило кровь, что вырывало слезы из глаз и так роскошно обманывало!

And in vain does the dreamer rummage in his old dreams as if in ashes, searching in those ashes for even a tiny spark to fan it into flame, to warm his chilled heart with renewed fire and resurrect in it once more everything that was formerly so dear, that touched the soul, that made the blood boil, that wrung tears from his eyes, and deceived so luxuriously!

Знаете ли, Настенька, до чего я дошел?

Do you know, Nastenka, what point I have reached?

знаете ли, что я уже принужден справлять годовщину своих ощущений, годовщину того, что было прежде так мило, чего в сущности никогда не бывало, — потому что эта годовщина справляется все по тем же глупым, бесплотным мечтаниям, — и делать это, потому что и этих-то глупых мечтаний нет, затем, что нечем их выжить: ведь и мечты выживаются!

do you know that I am already forced to celebrate the anniversary of my feelings, the anniversary of what was formerly so dear, which in essence never happened—because this anniversary is celebrated all according to those same foolish, disembodied dreams—and to do this because even these foolish dreams are gone, since there is nothing left to live them through with: for even dreams get worn out!

Знаете ли, что я люблю теперь припомнить и посетить в известный срок те места, где был счастлив когда-то по-своему, люблю построить свое настоящее под лад уже безвозвратно прошедшему и часто брожу как тень, без нужды и без цели, уныло и грустно по петербургским закоулкам и улицам.

Do you know that I love now to recall and visit at a set time those places where I was once happy in my own way, love to fashion my present to match what has already irrevocably passed, and often wander like a shadow, without need and without purpose, dolefully and sadly through the back alleys and streets of Petersburg.

Какие все воспоминания!

What memories they all are!

Припоминается, например, что вот здесь ровно год тому назад, ровно в это же время, в этот же час, по этому же тротуару бродил так же одиноко, так же уныло, как и теперь!

It comes back to mind, for example, that right here exactly a year ago, at this very same time, at this very same hour, along this very same sidewalk, I wandered just as lonely, just as dolefully as now!

И припоминаешь, что и тогда мечты были грустны, и хоть и прежде было не лучше, но все как-то чувствуешь, что как будто и легче, и покойнее было жить, что не было этой черной думы, которая теперь привязалась ко мне; что не было этих угрызений совести, угрызений мрачных, угрюмых, которые ни днем, ни ночью теперь не дают покоя.

And you recall that back then, too, dreams were sad, and although before it was no better, still somehow you feel as though it were easier and more peaceful to live, that there was not this black thought that has now attached itself to me; that there were not these pangs of conscience, grim, somber pangs that now give no peace day or night.

И спрашиваешь себя: где же мечты твои?

And you ask yourself: where are your dreams then?

и покачиваешь головою, говоришь: как быстро летят годы!

and shaking your head, you say: how quickly the years fly!”

И опять спрашиваешь себя: что же ты сделал с своими годами?

And again you ask yourself: what have you done with your years?

куда ты схоронил свое лучшее время?

where did you bury the best of your time?

Ты жил или нет?

Did you live, or did you not?

Смотри, говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно.

Look, you tell yourself, look how cold the world is becoming.

Еще пройдут годы, и за ними придет угрюмое одиночество, придет с клюкой трясучая старость, а за ними тоска и уныние.

More years will pass, and after them will come grim loneliness; trembling old age will come with its walking stick, and after them, anguish and despondency.

Побледнеет твой фантастический мир, замрут, утонут мечты твои и осыплются, как желтые листья с деревьев… О, Настенька!

Your fantastic world will fade, your dreams will grow still, sink away, and fall like yellow leaves from the trees... Oh, Nastenka!

ведь грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и даже не иметь чего пожалеть — ничего, ровно ничего… потому что все, что потерял-то, все это, все было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!

for it will be sad to remain alone, utterly alone, and not even have anything to regret—nothing, absolutely nothing... because everything you have lost, all of it, was nothing, a stupid, round zero, it was nothing but a dream!

— Ну, не разжалобливайте меня больше! — проговорила Настенька, утирая слезинку, которая выкатилась из глаз ее. — Теперь кончено!

— Well, don't make me feel any sorrier for you! — said Nastenka, wiping away a tear that had rolled from her eyes. — It's all over now!

Теперь мы будем вдвоем; теперь, что ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся.

Now we shall be together; now, whatever happens to me, we shall never part.

Послушайте.

Listen.

Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка и нанимала учителя; но, право, я вас понимаю, потому что все, что вы мне пересказали теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня пришпилила к платью.

I am a simple girl, and I have had little education, although my grandmother did hire a tutor for me; but really, I understand you, because everything you have just told me, I have already lived through myself, when my grandmother pinned me to her dress.

Конечно, я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не училась, — робко прибавила она, потому что все еще чувствовала какое-то уважение к моей патетической речи и к моему высокому слогу, — но я очень рада, что вы совершенно открылись мне.

Of course, I could not have told it as well as you did; I am not educated, — she added timidly, for she still felt a certain respect for my pathetic speech and lofty style, — but I am very glad that you have opened your heart to me completely.

Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю.

Now I know you, completely, I know everything about you.

И знаете что?

And do you know what?

я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после за то дадите совет.

I want to tell you my story too, all of it without hiding anything, and afterward you will give me some advice.

Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите мне этот совет?

You are a very intelligent man; will you promise that you will give me this advice?

— Ах, Настенька, — отвечал я, — я хоть и никогда не был советником, и тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так жить, то это будет как-то очень умно, и каждый друг другу надает премного умных советов!

— Ah, Nastenka, — I replied, — although I have never been an adviser, much less a clever adviser, I can see now that if we always live like this, it will be a very clever arrangement somehow, and we shall each give the other a great many clever pieces of advice!

Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет?

Well, my dear Nastenka, what advice do you need?

Говорите мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и умен, что за словом не полезу в карман.

Tell me plainly; I am so cheerful, happy, bold, and clever now that I shall have no trouble finding the right words.

— Нет, нет! — перебила Настенька, засмеявшись, — мне нужен не один умный совет, мне нужен совет сердечный, братский, так, как бы вы уже век свой любили меня!

— No, no! — interrupted Nastenka with a laugh, — I don't need some clever piece of advice; I need advice from the heart, like a brother's, as though you had loved me all your life!

— Идет, Настенька, идет! — закричал я в восторге, — и если б я уже двадцать лет вас любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!

— Agreed, Nastenka, agreed! — I cried in delight, — and even if I had loved you for twenty years already, I still could not love you more than I do now!

— Руку вашу! — сказала Настенька.

— Your hand! — said Nastenka.

— Вот она! — отвечал я, подавая ей руку.

— Here it is! — I replied, holding out my hand to her.

— Итак, начнемте мою историю!

— Then let us begin my story!