Ночь четвёртая

Fourth Night

Боже, как все это кончилось!

My God, how it all ended!

Чем все это кончилось!

How it all ended!

Я пришел в девять часов.

I arrived at nine o'clock.

Она была уже там.

She was already there.

Я еще издали заметил ее; она стояла, как тогда, в первый раз, облокотясь на перила набережной, и не слыхала, как я подошел к ней.

I spotted her from afar; she was standing, just as she had the first time, leaning on the railing of the embankment, and did not hear me approach her.

— Настенька! — окликнул я ее, через силу подавляя свое волнение.

“Nastenka!” I called out to her, suppressing my emotion with effort.

Она быстро обернулась ко мне.

She turned quickly toward me.

— Ну! — сказала она, — ну!

“Well!” she said. “Well?”

поскорее!

Hurry!

Я смотрел на нее в недоумении.

I looked at her in bewilderment.

— Ну, где же письмо?

“Well, where is the letter?

Вы принесли письмо? — повторила она, схватившись рукой за перила.

Did you bring the letter?” she repeated, clutching the railing with her hand.

— Нет, у меня нет письма, — сказал я наконец, — разве он еще не был?

“No, I don't have a letter,” I said at last. “Hasn't he been here yet?”

Она страшно побледнела и долгое время смотрела на меня неподвижно.

She turned terribly pale and looked at me motionless for a long time.

Я разбил последнюю ее надежду.

I had shattered her last hope.

— Ну, бог с ним! — проговорила она наконец прерывающимся голосом, — бог с ним, — если он так оставляет меня.

“Well, God be with him!” she said at last in a broken voice. “God be with him, if he leaves me like this.”

Она опустила глаза, потом хотела взглянуть на меня, но не могла.

She lowered her eyes, then wanted to look at me, but could not.

Еще несколько минут она пересиливала свое волнение, но вдруг отворотилась, облокотясь на балюстраду набережной, и залилась слезами.

For a few more minutes she mastered her emotion, but suddenly turned away, leaning on the balustrade of the embankment, and burst into tears.

— Полноте, полноте! — заговорил было я, но у меня сил недостало продолжать, на нее глядя, да и что бы я стал говорить?

“There, there!” I began, but lacked the strength to continue while looking at her—and besides, what could I say?

— Не утешайте меня, — говорила она плача, — не говорите про него, не говорите, что он придет, что он не бросил меня так жестоко, так бесчеловечно, как он это сделал.

“Do not comfort me,” she said, weeping. “Do not talk about him, do not say that he will come, that he has not abandoned me so cruelly, so inhumanly as he has done.

За что, за что?

Why, for what?

Неужели что-нибудь было в моем письме, в этом несчастном письме?..

Could there really have been something in my letter, in that unfortunate letter?..”

Тут рыдания пресекли ее голос; у меня сердце разрывалось, на нее глядя.

Here sobs choked her voice; my heart was breaking as I looked at her.

— О, как это бесчеловечно-жестоко! — начала она снова. — И ни строчки, ни строчки!

“Oh, how inhumanly cruel this is!” she began again. “And not a line, not a single line!”

Хоть бы отвечал, что я не нужна ему, что он отвергает меня; а то ни одной строчки в целые три дня!

If only he had replied that he doesn't need me, that he rejects me; but not a single line in three whole days!

Как легко ему оскорбить, обидеть бедную, беззащитную девушку, которая тем и виновата, что любит его!

How easy it is for him to insult and hurt a poor, defenseless girl whose only fault is that she loves him!

О, сколько я вытерпела в эти три дня!

Oh, how much I have suffered in these three days!

Боже мой!

My God!

Боже мой!

My God!

Как вспомню, что я пришла к нему в первый раз сама, что я перед ним унижалась, плакала, что я вымаливала у него хоть каплю любви… И после этого!..

When I remember that I went to him the first time myself, that I humbled myself before him, wept, that I begged him for even a drop of love… And after all that!..

Послушайте, — заговорила она, обращаясь ко мне, и черные глазки ее засверкали, — да это не так!

“Listen,” she said, turning to me, her dark eyes flashing, “it can’t be so!

Это не может быть так; это ненатурально!

It cannot be so; it's unnatural!

Или вы, или я обманулись; может быть, он письма не получал?

Either you or I have been mistaken; perhaps he didn't receive the letter?

Может быть, он до сих пор ничего не знает?

Perhaps he still knows nothing?

Как же можно, судите сами, скажите мне, ради бога, объясните мне, — я этого не могу понять, — как можно так варварски-грубо поступить, как он поступил со мною!

How is it possible, judge for yourself, tell me, for God's sake, explain to me—I cannot understand it—how anyone could act as barbarously and coarsely as he has acted with me!

Ни одного слова!

Not a single word!

Но к последнему человеку на свете бывают сострадательнее.

Why, people show more compassion even to the lowest person on earth.

Может быть, он что-нибудь слышал, может быть, кто-нибудь ему насказал обо мне? — закричала она, обратившись ко мне с вопросом. — Как вы думаете?

Maybe he heard something, maybe someone told him stories about me?” she cried, turning to me with the question. “What do you think?”

— Слушайте, Настенька, я пойду завтра к нему от вашего имени.

“Listen, Nastenka, I will go to him tomorrow on your behalf.

— Ну!

“Well?

— Я спрошу его обо всем, расскажу ему все.

“I will ask him about everything and tell him everything.

— Ну, ну!

“Well, well!

— Вы напишете письмо.

“You will write a letter.

Не говорите нет, Настенька, не говорите нет!

Don't say no, Nastenka, don't say no!

Я заставлю его уважать ваш поступок, он все узнает и если…

I will make him respect what you did, he will learn everything, and if…”

— Нет, мой друг, нет, — перебила она. — Довольно!

“No, my friend, no,” she interrupted. “Enough!

Больше ни слова, ни одного слова от меня, ни строчки — довольно!

Not another word, not a single word from me, not a line—enough!

Я его не знаю, я не люблю его больше, я его по…за…буду… Она не договорила.

I do not know him, I do not love him anymore, I will for... get... him...” She did not finish.

— Успокойтесь, успокойтесь!

“Calm down, calm down!

Сядьте здесь, Настенька, — сказал я, усаживая ее на скамейку.

Sit here, Nastenka,” I said, seating her on a bench.

— Да я спокойна.

“Why, I am calm.

Полноте!

“Come, stop it!”

Это так!

That's how it is!

Это слезы, это просохнет!

These are tears; they will dry up!

Что вы думаете, что я сгублю себя, что я утоплюсь?..

What do you think, that I will ruin myself, that I will drown myself?..

Сердце мое было полно; я хотел было заговорить, но не мог.

My heart was full; I wanted to speak, but I could not.

— Слушайте! — продолжала она, взяв меня за руку, — скажите: вы бы не так поступили?

— Listen! — she continued, taking me by the hand, — tell me: would you not have done the same?

вы бы не бросили той, которая бы сама к вам пришла, вы бы не бросили ей в глаза бесстыдной насмешки над ее слабым, глупым сердцем?

Would you not have cast aside one who had come to you of her own accord, would you have thrown in her face such shameless mockery of her weak, foolish heart?

Вы поберегли бы ее?

Would you have spared her?

Вы бы представили себе, что она была одна, что она не умела усмотреть за собой, что она не умела себя уберечь от любви к вам, что она не виновата, что она, наконец, не виновата… что она ничего не сделала!..

Would you have imagined that she was alone, that she did not know how to look after herself, that she did not know how to protect herself from loving you, that she was not to blame, that, after all, she was not to blame… that she had done nothing!..

О, боже мой, боже мой!..

Oh, my God, my God!..

— Настенька! — закричал я наконец, не будучи в силах преодолеть свое волнение, — Настенька!

— Nastenka! — I cried at last, unable to overcome my agitation, — Nastenka!

вы терзаете меня!

you are torturing me!

Вы язвите сердце мое, вы убиваете меня, Настенька!

You are wounding my heart, you are killing me, Nastenka!

Я не могу молчать!

"I cannot keep silent!

Я должен наконец говорить, высказать, что у меня накипело тут, в сердце… Говоря это, я привстал со скамейки.

At last I must speak, I must tell you what has been boiling up here, in my heart… As I said this, I rose slightly from the bench.

Она взяла меня за руку и смотрела на меня в удивлении.

She took me by the hand and looked at me in astonishment.

— Что с вами? — проговорила она наконец.

— What is the matter with you? — she said at last.

— Слушайте! — сказал я решительно. — Слушайте меня, Настенька!

— Listen! — I said firmly. — Listen to me, Nastenka!

Что я буду теперь говорить, все вздор, все несбыточно, все глупо!

Whatever I say now will all be nonsense, all impossible, all foolish!

Я знаю, что этого никогда не может случиться, но не могу же я молчать.

I know that this can never happen, but I cannot remain silent.

Именем того, чем вы теперь страдаете, заранее молю вас, простите меня!..

In the name of what you are suffering now, I beg you in advance, forgive me!..

— Ну, что, что? — говорила она, перестав плакать и пристально смотря на меня, тогда как странное любопытство блистало в ее удивленных глазках, — что с вами?

— Well, what is it, what? — she said, having stopped crying and looking intently at me, while a strange curiosity sparkled in her astonished little eyes, — what is the matter with you?

— Это несбыточно, но я вас люблю, Настенька!

— It is impossible, but I love you, Nastenka!

вот что!

That's what it is!

Ну, теперь все сказано! — сказал я, махнув рукой. — Теперь вы увидите, можете ли вы так говорить со мной, как сейчас говорили, можете ли вы, наконец, слушать то, что я буду вам говорить…

Well, now everything has been said! — I said, waving my hand. — Now you will see whether you can speak to me as you were speaking just now, whether you can, after all, listen to what I am going to tell you…

— Ну, что ж, что же? — перебила Настенька, — что ж из этого?

— Well, so what? — Nastenka interrupted, — what of it?

Ну, я давно знала, что вы меня любите, но только мне все казалось, что вы меня так, просто, как-нибудь любите… Ах, боже мой, боже мой!

Well, I have known for a long time that you love me, but it always seemed to me that you loved me in some simple, ordinary way… Oh, my God, my God!

— Сначала было просто, Настенька, а теперь, теперь… я точно так же, как вы, когда вы пришли к нему тогда с вашим узелком.

“At first it was simple, Nastenka, but now, now… I am just like you when you went to him back then with your bundle.

Хуже, чем как вы, Настенька, потому что он тогда никого не любил, а вы любите.

Worse off than you, Nastenka, because he loved no one then, whereas you love someone.

— Что это вы мне говорите!

“What are you telling me!

Я, наконец, вас совсем не понимаю.

In the end, I don't understand you at all.

Но послушайте, зачем же это, то есть не зачем, а почему же это вы так, и так вдруг… Боже!

But listen, why on earth, that is not why, but how could you be like this, and so suddenly… My God!

я говорю глупости!

I'm talking nonsense!”

Но вы… И Настенька совершенно смешалась.

“But you…” And Nastenka was completely confused.

Щеки ее вспыхнули; она опустила глаза.

Her cheeks flushed; she lowered her eyes.

— Что ж делать, Настенька, что ж мне делать?

“What can be done, Nastenka, what am I to do?

я виноват, я употребил во зло… Но нет же, нет, не виноват я, Настенька; я это слышу, чувствую, потому что мое сердце мне говорит, что я прав, потому что я вас ничем не могу обидеть, ничем оскорбить!

I am to blame, I abused… But no, no, I am not to blame, Nastenka; I hear it, I feel it, because my heart tells me that I am right, because I cannot hurt you or offend you in any way!

Я был друг ваш; ну, вот я и теперь друг; я ничему не изменял.

I was your friend; well, I am still your friend now; I have betrayed nothing.

Вот у меня теперь слезы текут, Настенька.

Look, my tears are flowing now, Nastenka.

Пусть их текут, пусть текут — они никому не мешают.

Let them flow, let them flow—they do not bother anyone.

Они высохнут, Настенька…

They will dry up, Nastenka…

— Да сядьте же, сядьте, — сказала она, сажая меня на скамейку, — ох, боже мой!

“Do sit down, sit down,” she said, seating me on the bench, “oh, my goodness!”

— Нет!

“No!

Настенька, я не сяду; я уже более не могу быть здесь, вы уже меня более не можете видеть; я все скажу и уйду.

Nastenka, I will not sit down; I can no longer remain here, you can no longer see me; I will say everything and go.

Я только хочу сказать, что вы бы никогда не узнали, что я вас люблю.

I only want to say that you would never have known that I love you.

Я бы сохранил свою тайну.

I would have kept my secret.

Я бы не стал вас терзать теперь, в эту минуту, моим эгоизмом.

I would not torment you now, at this moment, with my selfishness.

Нет!

No!

но я не мог теперь вытерпеть; вы сами заговорили об этом, вы виноваты.. вы во всем виноваты, а я не виноват.

but I could not endure it now; you yourself spoke of it, it is your fault.. it is all your fault, and I am not to blame.

Вы не можете прогнать меня от себя…

You cannot drive me away from you…”

— Да нет же, нет, я не отгоняю вас, нет! — говорила Настенька, скрывая, как только могла, свое смущение, бедненькая.

“Why no, no, I am not driving you away, no!” said Nastenka, poor girl, hiding her confusion as best she could.

— Вы меня не гоните?

“You are not driving me away?

нет!

no!

а я было сам хотел бежать от вас.

and I was about to run away from you myself.

Я и уйду, только я все скажу сначала, потому что, когда вы здесь говорили, я не мог усидеть, когда вы здесь плакали, когда вы терзались оттого, ну, оттого (уж я назову это, Настенька), оттого, что вас отвергают, оттого, что оттолкнули вашу любовь, я почувствовал, я услышал, что в моем сердце столько любви для вас, Настенька, столько любви!..

I will go, but first I will say everything, because when you were speaking here, I could not sit still, when you were weeping here, when you were tormented because, well, because (I will name it, Nastenka), because you are rejected, because your love was cast aside, I felt, I knew that in my heart there is so much love for you, Nastenka, so much love!..

И мне стало так горько, что я не могу помочь вам этой любовью… что сердце разорвалось, и я, я — не мог молчать, я должен был говорить, Настенька, я должен был говорить!..

And it grew so bitter to me that I could not help you with this love… that my heart broke, and I, I could not keep silent, I had to speak, Nastenka, I had to speak!..”

— Да, да!

“Yes, yes!

говорите мне, говорите со мною так! — сказала Настенька с неизъяснимым движением. — Вам, может быть, странно, что я с вами так говорю, но… говорите!

“Speak to me, speak to me like that!” said Nastenka with an indescribable gesture. “It may seem strange to you that I speak to you like this, but… speak!

я вам после скажу!

I will tell you afterwards!

я вам все расскажу!

I will tell you everything!”

— Вам жаль меня, Настенька; вам просто жаль меня, дружочек мой!

“You take pity on me, Nastenka; you simply feel sorry for me, my dear friend!

Уж что пропало, то пропало!

What is done is done!

уж что сказано, того не воротишь!

what is spoken cannot be unsaid!

Не так ли?

Isn't that so?

Ну, так вы теперь знаете все.

Well, so now you know everything.

Ну, вот это точка отправления.

Well, that is the starting point.

Ну, хорошо!

Well, fine!

теперь все это прекрасно; только послушайте.

now all this is wonderful; only listen.

Когда вы сидели и плакали, я про себя думал (ох, дайте мне сказать, что я думал!), я думал, что (ну, уж конечно, этого не может быть, Настенька), я думал, что вы… я думал, что вы как-нибудь там… ну, совершенно посторонним каким-нибудь образом, уж больше его не любите.

When you were sitting and crying, I was thinking to myself (oh, let me say what I was thinking!), I was thinking that (well, of course, this cannot be, Nastenka), I was thinking that you… I was thinking that somehow… well, in some entirely indirect way, you no longer loved him.

Тогда, — я это и вчера и третьего дня уже думал, Настенька, — тогда я бы сделал так, я бы непременно сделал так, что вы бы меня полюбили: ведь вы сказали, ведь вы сами говорили, Настенька, что вы меня уже почти совсем полюбили.

Then,—I was thinking this yesterday and the day before yesterday, Nastenka,—then I would have managed, I would have certainly managed so that you would fall in love with me: for you said, you yourself said, Nastenka, that you had already almost fallen in love with me.

Ну, что ж дальше?

Well, what next?

Ну, вот почти и все, что я хотел сказать; остается только сказать, что бы тогда было, если б вы меня полюбили, только это, больше ничего!

Well, that is almost all I wanted to say; it only remains to say what would have happened then, if you had fallen in love with me, only that and nothing more!

Послушайте же, друг мой, — потому что вы все-таки мой друг, — я, конечно, человек простой, бедный, такой незначительный, только не в том дело (я как-то все не про то говорю, это от смущения, Настенька), а только я бы вас так любил, так любил, что если б вы еще и любили его и продолжали любить того, которого я не знаю, то все-таки не заметили бы, что моя любовь как-нибудь там для вас тяжела.

Listen then, my friend,—for you are my friend after all,—I am, of course, a simple man, poor, so insignificant, but that is not the point (somehow I keep missing the point, it is out of confusion, Nastenka), only I would love you so, love you so much, that even if you still loved him and continued to love the one I do not know, you still would not notice that my love was in any way a burden to you.

Вы бы только слышали, вы бы только чувствовали каждую минуту, что подле вас бьется благодарное, благодарное сердце, горячее сердце, которое за вас… Ох, Настенька, Настенька!

You would only hear, you would only feel every minute that beside you beats a grateful, grateful heart, a warm heart that for you… Oh, Nastenka, Nastenka!

что вы со мной сделали!..

what have you done to me!..

— Не плачьте же, я не хочу, чтоб вы плакали, — сказала Настенька, быстро вставая со скамейки, — пойдемте, встаньте, пойдемте со мной, не плачьте же, не плачьте, — говорила она, утирая мои слезы своим платком, — ну, пойдемте теперь; я вам, может быть, скажу что-нибудь… Да, уж коли теперь он оставил меня, коль он позабыл меня, хотя я еще и люблю его (не хочу вас обманывать)… но, послушайте, отвечайте мне.

“Do not cry then, I don't want you to cry,” said Nastenka, quickly rising from the bench, “let us go, stand up, come with me, don't cry, don't cry,” she said, wiping my tears with her handkerchief, “well, let us go now; I might tell you something… Yes, since he has abandoned me now, since he has forgotten me, although I still love him (I don't want to deceive you)… but listen, answer me.

Если б я, например, вас полюбила, то есть если б я только… Ох, друг мой, друг мой!

If, for example, I were to fall in love with you, that is, if I only… Oh, my friend, my friend!

как я подумаю, как подумаю, что я вас оскорбляла тогда, что смеялась над вашей любовью, когда вас хвалила за то, что вы не влюбились!..

when I think, when I think that I offended you then, that I laughed at your love when I praised you for not falling in love!..

О, боже!

Oh, God!

да как же я этого не предвидела, как я не предвидела, как я была так глупа, но… ну, ну, я решилась, я все скажу…

how could I not have foreseen this, how could I not have foreseen it, how could I be so foolish, but… well, well, I have made up my mind, I will say everything…”

— Послушайте, Настенька, знаете что?

“Listen, Nastenka, do you know what?

я уйду от вас, вот что!

I will leave you, that's what!

Просто я вас только мучаю.

I am simply tormenting you.

Вот у вас теперь угрызения совести за то, что вы насмехались, а я не хочу, да, не хочу, чтоб вы, кроме вашего горя… я, конечно, виноват, Настенька, но прощайте!

Now you have pangs of conscience because you made fun of me, and I don't want, yes, I don't want you, on top of your grief… I am to blame, of course, Nastenka, but farewell!”

— Стойте, выслушайте меня: вы можете ждать?

“Wait, listen to me: can you wait?”

— Чего ждать, как?

“Wait for what, how?”

— Я его люблю; но это пройдет, это должно пройти, это не может не пройти; уж проходит, я слышу… Почем знать, может быть, сегодня же кончится, потому что я его ненавижу, потому что он надо мной насмеялся, тогда как вы плакали здесь вместе со мною, потому что вы не отвергли бы меня, как он, потому что вы любите, а он не любил меня, потому что я вас, наконец, люблю сама… да, люблю!

“I love him; but it will pass, it must pass, it cannot help passing; it is passing already, I can feel it… Who knows, maybe it will end this very day, because I hate him, because he mocked me, whereas you wept here together with me, because you would not have rejected me as he did, because you love me while he did not love me, because I, finally, love you myself… yes, I love you!

люблю, как вы меня любите; я же ведь сама еще прежде вам это сказала, вы сами слыхали, — потому люблю, что вы лучше его, потому, что вы благороднее его, потому, потому, что он… Волнение бедняжки было так сильно, что она не докончила, положила свою голову мне на плечо, потом на грудь и горько заплакала.

I love you as you love me; I told you so myself before, you heard it yourself,—I love you because you are better than he is, because you are nobler than he is, because, because he…” The poor girl’s agitation was so great that she did not finish, but laid her head on my shoulder, then on my chest, and wept bitterly.

Я утешал, уговаривал ее, но она не могла перестать; она все жала мне руку и говорила между рыданьями:

I comforted and tried to reassure her, but she could not stop; she kept squeezing my hand and saying through her sobs:

«Подождите, подождите; вот я сейчас перестану! Я вам хочу сказать… вы не думайте, чтоб эти слезы, — это так, от слабости, подождите, пока пройдет…»

“Wait, wait; I will stop in a moment! I want to tell you… do not think that these tears—they are just from weakness, wait until it passes…”

Наконец она перестала, отерла слезы, и мы снова пошли.

At last she stopped, wiped her tears, and we walked on again.

Я было хотел говорить, но она долго еще все просила меня подождать.

I was about to speak, but for a long time she kept asking me to wait.

Мы замолчали… Наконец она собралась с духом и начала говорить…

We fell silent… At last she gathered her courage and began to speak…

— Вот что, — начала она слабым и дрожащим голосом, но в котором вдруг зазвенело что-то такое, что вонзилось мне прямо в сердце и сладко заныло в нем, — не думайте, что я так непостоянна и ветрена, не думайте, что я могу так легко и скоро позабыть и изменить… Я целый год его любила и богом клянусь, что никогда, никогда даже мыслью не была ему неверна.

“Listen,” she began in a weak, trembling voice, but one in which something suddenly rang out that struck straight into my heart and ached sweetly within it, “do not think that I am so fickle and lightheaded, do not think that I can so easily and quickly forget and betray… I loved him for a whole year, and I swear to God that never, never even in thought was I unfaithful to him.

Он презрел это; он насмеялся надо мною, — бог с ним!

He despised that; he mocked me—God be with him!

Но он уязвил меня и оскорбил мое сердце.

But he wounded me and offended my heart.

Я — я не люблю его, потому что я могу любить только то, что великодушно, что понимает меня, что благородно; потому что я сама такова, и он недостоин меня, — ну, бог с ним!

I—I do not love him, because I can love only what is generous, what understands me, what is noble; because I am like that myself, and he is unworthy of me—well, God be with him!

Он лучше сделал, чем когда бы я потом обманулась в своих ожиданиях и узнала, кто он таков… Ну, кончено!

It is better that he did this than if I had been disappointed in my expectations later and found out what he was like… Well, it's over!

Но почем знать, добрый друг мой, — продолжала она, пожимая мне руку, — почем знать, может быть, и вся любовь моя была обман чувств, воображения, может быть, началась она шалостью, пустяками, оттого, что я была под надзором у бабушки?

But who knows, my good friend,” she continued, squeezing my hand, “who knows, perhaps all my love was a trick of the feelings, of the imagination, perhaps it started as a prank, a trifle, because I was kept under grandmother's watchful eye?”

Может быть, я должна любить другого, а не его, не такого человека, другого, который пожалел бы меня и, и… Ну, оставим, оставим это, — перебила Настенька, задыхаясь от волнения, — я вам только хотела сказать… я вам хотела сказать, что если, несмотря на то что я люблю его (нет, любила его), если, несмотря на то, вы еще скажете… если вы чувствуете, что ваша любовь так велика, что может, наконец, вытеснить из моего сердца прежнюю… если вы захотите сжалиться надо мною, если вы не захотите меня оставить одну в моей судьбе, без утешения, без надежды, если вы захотите любить меня всегда, как теперь меня любите, то клянусь, что благодарность… что любовь моя будет наконец достойна вашей любви… Возьмете ли вы теперь мою руку?

“Perhaps I ought to love another, not him, not such a man, but another who would pity me and, and… Well, let us leave, leave that,” Nastenka interrupted, breathless with agitation. “I only wanted to tell you… I wanted to tell you that if, in spite of the fact that I love him (no, loved him), if, in spite of that, you still say… if you feel that your love is so great that it can at last displace the old love from my heart… if you wish to take pity on me, if you do not wish to leave me alone in my fate, without comfort, without hope, if you wish to love me always as you love me now, then I swear that gratitude… that my love will at last be worthy of your love… Will you take my hand now?”

— Настенька, — закричал я, задыхаясь от рыданий, — Настенька!..

“Nastenka!” I cried out, choking with sobs, “Nastenka!..”

О Настенька!

Oh, Nastenka!

— Ну, довольно, довольно!

“Well, enough, enough!

ну, теперь совершенно довольно!

“Well, now that is quite enough!”

заговорила она, едва пересиливая себя, — ну, теперь уже все сказано; не правда ли?

she spoke, hardly controlling herself, “well, now everything has been said; isn't that so?

так?

right?

Ну, и вы счастливы, и я счастлива; ни слова же об этом больше; подождите; пощадите меня… Говорите о чем-нибудь другом, ради бога!..

Well, you are happy, and I am happy; not another word about it; wait; spare me… Speak of something else, for God's sake!..”

— Да, Настенька, да!

“Yes, Nastenka, yes!

довольно об этом, теперь я счастлив я… Ну, Настенька, ну, заговорим о другом, поскорее, поскорее заговорим; да!

enough of that, now I am happy, I… Well, Nastenka, well, let us talk of something else, quickly, let us speak of something else quickly; yes!

я готов… И мы не знали, что говорить, мы смеялись, мы плакали, мы говорили тысячи слов без связи и мысли; мы то ходили по тротуару, то вдруг возвращались назад и пускались переходить через улицу; потом останавливались и опять переходили на набережную; мы были как дети…

I am ready…” And we did not know what to say, we laughed, we cried, we uttered thousands of words without coherence or thought; at times we walked along the sidewalk, then suddenly turned back and started crossing the street; then stopped and crossed back to the embankment again; we were like children…

— Я теперь живу один, Настенька, — заговорил я, — а завтра… Ну, конечно, я, знаете, Настенька, беден, у меня всего тысяча двести, но это ничего…

“I live alone now, Nastenka,” I began, “and tomorrow… Well, of course, you know, Nastenka, I am poor, I only have twelve hundred, but that doesn't matter…”

— Разумеется, нет, а у бабушки пенсион; так она нас не стеснит.

“Of course not, and grandmother has a pension; so she won't be a burden to us.

Нужно взять бабушку.

We must take grandmother.

— Конечно, нужно взять бабушку… Только вот Матрена…

“Of course we must take grandmother… Only there's Matryona…

— Ах, да и у нас тоже Фекла!

“Ah, and we have Fyokla too!

— Матрена добрая, только один недостаток: у ней нет воображения, Настенька, совершенно никакого воображения; но это ничего!..

“Matryona is good-natured, only she has one fault: she has no imagination, Nastenka, absolutely no imagination; but that's nothing!..”

— Все равно; они обе могут быть вместе; только вы завтра к нам переезжайте.

“It doesn't matter; they can both be together; only you must move in with us tomorrow.”

— Как это?

“How is that?

к вам!

to your place!

Хорошо, я готов…

Very well, I am ready…”

— Да, вы наймите у нас.

“Yes, you can rent a room from us.

У нас там, наверху, мезонин; он пустой; жилица была, старушка, дворянка, она съехала, и бабушка, я знаю, хочет молодого человека пустить; я говорю:

We have a mezzanine up there; it's vacant; there was a tenant, an old lady, a noblewoman, but she moved out, and grandmother, I know, wants to let it to a young man; I say:

«Зачем же молодого человека?»

‘Why a young man?’

А она говорит:

And she says:

«Да так, я уже стара, а только ты не подумай, Настенька, что я за него тебя хочу замуж сосватать».

“‘Oh, well, I am old now, but don't you think, Nastenka, that I want to matchmake you with him.’

Я и догадалась, что это для того…

So I guessed that it was for that very reason…

— Ах, Настенька!..

“Ah, Nastenka!..”

И оба мы засмеялись.

And we both burst out laughing.

— Ну, полноте же, полноте.

“Well, enough now, enough.

А где же вы живете?

Where do you live?

я и забыла.

I forgot.”

— Там, у -ского моста, в доме Баранникова.

“Over there, by the — Bridge, in Barannikov's house.”

— Это такой большой дом?

“Is it that big house?”

— Да, такой большой дом.

“Yes, that big house.”

— Ах, знаю, хороший дом; только вы, знаете, бросьте его и переезжайте к нам поскорее…

“Ah, I know it, a fine house; only, you know, leave it and move in with us as soon as possible…”

— Завтра же, Настенька, завтра же; я там немножко должен за квартиру, да это ничего… Я получу скоро жалованье…

“Tomorrow, Nastenka, tomorrow; I owe a little for my rent there, but that doesn't matter… I will get my salary soon…”

— А знаете, я, может быть, буду уроки давать; сама выучусь и буду давать уроки…

“And do you know, I might give lessons; I will study myself and give lessons…”

— Ну вот и прекрасно… а я скоро награждение получу, Настенька…

“Well, that is wonderful… and I will get a bonus soon, Nastenka…”

— Так вот вы завтра и будете мой жилец…

“So tomorrow you will be my lodger…”

— Да, и мы поедем в «Севильского цирюльника», потому что его теперь опять дадут скоро.

“Yes, and we will go to see ‘The Barber of Seville’, because they will give it again soon.”

— Да, поедем, — сказала смеясь Настенька, — нет, лучше мы будем слушать не «Цирюльника», а что-нибудь другое…

“Yes, let us go,” said Nastenka, laughing, “no, it would be better if we listened to something other than ‘The Barber’…”

— Ну хорошо, что-нибудь другое; конечно, это будет лучше, а то я не подумал… Говоря это, мы ходили оба как будто в чаду, в тумане, как будто сами не знали, что с нами делается.

“Well, fine, something else; of course, that will be better, otherwise I didn't think…” Saying this, we both walked as if in a daze, in a fog, as if we ourselves did not know what was happening to us.

То останавливались и долго разговаривали на одном месте, то опять пускались ходить и заходили бог знает куда, и опять смех, опять слезы… То Настенька вдруг захочет домой, я не смею удерживать и захочу проводить ее до самого дома; мы пускаемся в путь и вдруг через четверть часа находим себя на набережной у нашей скамейки.

At times we would stop and talk for a long time in one place, then start walking again and wander God knows where, and again laughter, again tears… Then suddenly Nastenka would want to go home, I would not dare detain her and would offer to see her all the way to her house; we would set off and suddenly, after a quarter of an hour, find ourselves on the embankment by our bench.

То она вздохнет, и снова слезинка набежит на глаза; я оробею, похолодею… Но она тут же жмет мою руку и тащит меня снова ходить, болтать, говорить…

Then she would sigh, and a tear would gather in her eye once more; I would feel timid, turn cold… But she would immediately press my hand and drag me off again to walk, to chatter, to talk…

— Пора теперь, пора мне домой; я думаю, очень поздно, — сказала наконец Настенька, — полно нам так ребячиться!

“It is time now, time for me to go home; I think it is very late,” Nastenka said at last, “enough of us being so childish!”

— Да, Настенька, только уж я теперь не засну; я домой не пойду.

“Yes, Nastenka, only I won't sleep now; I am not going home.”

— Я тоже, кажется, не засну; только вы проводите меня…

“I don't think I will sleep either; only you must walk me home…”

— Непременно.

“By all means.”

— Но уж теперь мы непременно дойдем до квартиры.

“But now we will definitely reach my place.”

— Непременно, непременно…

“Definitely, definitely…”

— Честное слово?.. потому что ведь нужно же когда-нибудь воротиться домой!

“Word of honor?.. because one really must return home sometime!”

— Честное слово, — отвечал я смеясь…

“Word of honor,” I answered laughing…

— Ну, пойдемте!

“Well, let us go!”

— Пойдемте.

“Let us go.”

— Посмотрите на небо, Настенька, посмотрите!

“Look at the sky, Nastenka, look!

Завтра будет чудесный день; какое голубое небо, какая луна!

Tomorrow will be a wonderful day; what a blue sky, what a moon!

Посмотрите: вот это желтое облако теперь застилает ее, смотрите, смотрите!..

Look: that yellow cloud is covering it now, look, look!..

Нет, оно прошло мимо.

No, it passed by.

Смотрите же, смотрите!..

Look, look!..”

Но Настенька не смотрела на облако, она стояла молча, как вкопанная; через минуту она стала как-то робко, тесно прижиматься ко мне.

But Nastenka did not look at the cloud, she stood silent, rooted to the spot; a minute later she began, somehow timidly, to press closely against me.

Рука ее задрожала в моей руке; я поглядел на нее… Она оперлась на меня еще сильнее.

Her hand began to tremble in mine; I looked at her… She leaned against me even more heavily.

В эту минуту мимо нас прошел молодой человек.

At that moment a young man passed by us.

Он вдруг остановился, пристально посмотрел на нас и потом опять сделал несколько шагов.

He suddenly stopped, looked intently at us, and then took a few more steps.

Сердце во мне задрожало…

My heart trembled within me…

— Настенька, — сказал я вполголоса, — кто это, Настенька?

“Nastenka,” I said in a undertone, “who is that, Nastenka?”

— Это он! — отвечала она шепотом, еще ближе, еще трепетнее прижимаясь ко мне… Я едва устоял на ногах.

“It's him!” she answered in a whisper, pressing herself even closer, even more tremulously to me… I could hardly keep my feet.

— Настенька!

“Nastenka!

Настенька!

“Nastenka!

это ты! — послышался голос за нами, и в ту же минуту молодой человек сделал к нам несколько шагов.

it's you!” a voice was heard behind us, and at that very moment the young man took a few steps toward us.

Боже, какой крик!

God, what a cry!

как она вздрогнула!

how she shuddered!

как она вырвалась из рук моих и порхнула к нему навстречу!..

how she tore herself from my arms and fluttered to meet him!..

Я стоял и смотрел на них как убитый.

I stood and watched them, utterly crushed.

Но она едва подала ему руку, едва бросилась в его объятия, как вдруг снова обернулась ко мне, очутилась подле меня, как ветер, как молния, и, прежде чем успел я опомниться, обхватила мою шею обеими руками и крепко, горячо поцеловала меня.

But she had barely offered him her hand, barely thrown herself into his arms, when suddenly she turned back to me, was beside me like the wind, like lightning, and before I could recover my senses, threw both arms around my neck and kissed me warmly and passionately.

Потом, не сказав мне ни слова, бросилась снова к нему, взяла его за руки и повлекла его за собою.

Then, without saying a word to me, she rushed back to him, took his hands, and drew him away with her.

Я долго стоял и глядел им вслед… Наконец оба они исчезли из глаз моих.

I stood for a long time watching after them… At last they both vanished from my sight.